?

Log in

Маркес. СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы Кока-Колы. - Читатель

Jan. 8th, 2007

09:35 am - Маркес. СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы Кока-Колы.

Previous Entry Share Next Entry

Были более существенные вещи, изумлявшие западных гостей, и тем не менее их не скрывали. Например, радиоприемники с одним-единственным переключателем: только московская программа. Радиоприемники очень дешевы в Советском Союзе, но свобода пользования ими ограничена: можно либо слушать Москву, либо выключить радио.

"Ninety Days Behind the Iron Curtain", выдержки.



расстояния ощущаются сразу, едва пересекаешь границу. Поскольку земля не является частной собственностью, нигде нет заграждений: производство колючей проволоки не фигурирует в статистических отчетах. Кажется, ты путешествуешь в направлении недостижимого горизонта по совершенно особому миру, где все по своим размерам превышает человеческие пропорции и нужно полностью изменить представления о нормах, чтобы попытаться понять эту страну. Для того и существуют поезда. Есть лишь один возможный способ жизни в поездах, могущий уберечь от психоза, от безнадежности, возникающих от подобных расстояний и такого количества ничем не заполненного времени и, как следствие, от самоубийства, — находиться только в одном разумном положении: горизонтальном.

На следующее утро мы все еще ехали по Украине. В деревнях, украшенных в честь всемирной дружбы, приветствовать нас выходили крестьяне. На площадях среди множества цветов, там, где обычно ставят памятники знаменитым людям, возвышались статуи, символизирующие труд, дружбу и здоровье, созданные в грубых сталинских представлениях о социалистическом реализме: фигуры в человеческий рост, раскрашенные в чересчур реалистичные цвета, чтобы выглядеть реальными. Очевидно, эти статуи были окрашены совсем недавно. Деревни казались веселыми и чистыми, но разбросанные тут и там по полям редкие дома с колодцами, с опрокинутыми телегами на скотных дворах, с их курами и свиньями, с глинобитными стенами и соломенными крышами — точная иллюстрация классической литературы — были бедны и унылы.

На станциях разгуливали люди в ярких пижамах очень хорошего качества. Сначала я принял их за пассажиров нашего поезда, которые вышли размять ноги, но потом догадался, что это местные жители, пришедшие встречать поезд. Они ходили в пижамах по улицам в любое время дня с совершенной непринужденностью. Государственные служащие не в состоянии объяснить, почему пижамы выше качеством, чем обыкновенная верхняя одежда.

За соседним столиком говорили на хорошем испанском языке с кастильским акцентом. Это был один из 32 тысяч испанцев, осиротевших в гражданскую войну и в 1937 г. получивших приют в Советском Союзе. Большинство из них обзавелись теперь семьями и детьми, получили образование и работают на советских предприятиях. Они могут по своему усмотрению выбрать себе любую из двух национальностей. Одна женщина, приехавшая в СССР в шестилетнем возрасте, теперь стала судьей. Два года назад три тысячи испанцев вернулись на родину и с трудом привыкли к тамошней жизни. Квалифицированные рабочие, получающие в СССР самую высокую заработную плату, не могут привыкнуть к испанской системе труда. У некоторых были политические осложнения. Сейчас многие возвращаются в Советский Союз.

Наш попутчик тоже возвращался из Мадрида с русской женой и семилетней дочерью, которая, как и он, хорошо говорила на двух языках, и намеревался поселиться здесь окончательно. Хотя он и остался испанцем по национальности и рассуждает о вечной испанской душе — да и как иначе! — с патриотическим пылом, много более горячим, чем обычный испанец, ему непонятно, как можно жить при режиме Франко. При этом у него не было сомнений, можно ли жить при режиме Сталина.

Однажды мы попросили показать, где можно купить лимоны, и, словно по мановению волшебной палочки, со всех сторон на нас посыпались бутылки с водой, сигареты, шоколад в фестивальных обертках и блокноты для автографов. Самое удивительное в этом неописуемом энтузиазме было то, что первые делегаты побывали здесь две недели назад. Две недели, предшествующие нашему приезду, поезда с делегатами следовали через Киев каждые два часа. Толпа не выказывала признаков утомления. Когда поезд тронулся, мы обнаружили, что на рубашках не хватает пуговиц, и было непросто войти в купе, заваленное цветами, которые бросали через окно. Казалось, мы попали в гости к сумасшедшему народу — даже в энтузиазме и щедрости он терял чувство меры.

Я познакомился с немецким делегатом, который похвалил русский велосипед, увиденный на одной из станций. Велосипеды очень редки и дороги в Советском Союзе. Девушка, хозяйка велосипеда, сказала немцу, что дарит его ему. Он отказался. Когда поезд тронулся, девушка с помощью добровольных помощников забросила велосипед в вагон и нечаянно разбила делегату голову. В Москве можно было наблюдать картину, ставшую привычной на фестивале: немец с перевязанной головой, разъезжающий по городу на велосипеде.

Надо было проявлять сдержанность, чтобы русские с их упорным желанием одарить нас чем-нибудь сами не остались ни с чем. Они дарили все. Вещи ценные и вещи негодные. В украинской деревне какая-то старушка протиснулась сквозь толпу и преподнесла мне обломок гребенки. Все были охвачены желанием дарить просто из желания дарить. Если кто-нибудь в Москве останавливался купить мороженое, то вынужден был съесть двадцать порций и вдобавок еще печенье и конфеты. В общественном заведении невозможно было самому оплатить счет — он был уже оплачен соседями по столу. Однажды вечером какой-то человек остановил Франко, пожал ему руку, и у него в ладони оказалась ценная монета царского времени; неизвестный даже не остановился, чтобы выслушать слова благодарности. В толпе у входа в театр какая-то девушка, которую мы ни разу больше не видели, сунула делегату в карман рубашки двадцатирублевую бумажку. Я не думаю, что эта чрезмерная и всеобщая щедрость была следствием приказа властей, желавших поразить делегатов. Но даже если это невероятное предположение верно, все равно Советское правительство может гордиться дисциплиной и преданностью своего народа.

В то же время советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. В тех случаях, когда мы оказывались втянутыми в гигантский механизм фестиваля, мы видели Советский Союз в его волнующей и колоссальной стихии. Но едва, подобно заблудшим овцам, попадали в круговорот чужой незнакомой жизни, обнаруживали страну, погрязшую в мелочном бюрократизме, растерянную, ошеломленную, с комплексом неполноценности перед Соединенными Штатами.

То, что мы находились в Москве при необычных обстоятельствах, несомненно, было препятствием для знакомства с подлинной жизнью. Я по-прежнему думаю, что всех определенным образом проинструктировали. Москвичи, обладающие замечательной непосредственностью, оказывали подозрительно единодушное сопротивление, едва мы обнаруживали желание посетить их дом. Кое-кто уступал: им казалось, что живут они хорошо, а на самом деле жили они плохо. Власти, наверное, подготовили людей, приказав не пускать иностранцев в свои квартиры. Многие инструкции по сути были столь же несущественны и бессмысленны.

И в то же время эти обстоятельства были необыкновенной удачей: фестиваль стал спектаклем для советского народа, в течение 40 лет оторванного от всего света. Все хотели увидеть, потрогать иностранца, удостовериться, что он сделан из той же плоти и крови. Мы встречали русских, никогда и в глаза не видавших иностранца. В Москву съехались любознательные со всех уголков Советского Союза. На ходу они изучали языки, чтобы разговаривать с нами, и дали нам возможность совершить путешествие по стране, не покидая Красную площадь. Другое преимущество фестиваля было в том, что в фестивальной суматохе, где невозможен милицейский контроль за каждым, советские люди могли высказываться более свободно.

Простота, доброта, искренность людей, ходивших по улицам в рваных ботинках, не могли быть следствием фестивального распоряжения. Не раз с обдуманной жестокостью я задавал один и тот же вопрос лишь с целью посмотреть, каков будет ответ: "Правда, что Сталин был преступником?" Они невозмутимо отвечали цитатами из доклада Хрущева. Я ни разу не заметил агрессивности. Напротив, осознанно старались, чтобы у нас осталось приятное воспоминание о стране. И это позволяет мне считать, что советские люди преданы своему правительству. Это не была надоедливая толпа. Они не торопились раскрываться, наблюдали за нами с деревенской застенчивостью и с гусиной осмотрительностью, не решаясь беспокоить. Когда кто-нибудь из делегатов хотел вступить в разговор, он обращался прямо к толпе, ни к кому в отдельности: "Дружба". И тут же на нас накидывались со значками и монетами, в обмен прося автографы и адреса. Это народ, который отчаянно жаждет иметь друзей. На наш вопрос: "Какая разница между настоящим и прошлым?" — довольно часто повторялся знаменательный ответ: "Теперь у нас много друзей". И они хотят иметь друзей еще больше: переписываться лично, разговаривать о том, что интересует всех, с людьми всего мира. У меня на столе груда писем из Москвы, которые я не могу даже прочитать, письма от безымянной массы, от тех, кому мы оставляли свои адреса, лишь чтобы выйти из положения. И только теперь я отдаю себе отчет в нашей безответственности. Невозможно было запомнить, кому ты давал адрес. Если какой-либо делегат останавливался перед храмом Василия Блаженного дать автограф, то через полчаса толпа не умещалась на Красной площади. Здесь нет никакого преувеличения: в Москве, где все подавляет своими масштабами, Красная площадь — сердце столицы — удивляет незначительными размерами.

Немного пожив в Москве, любознательный путешественник начинает понимать: чтобы оценить эту действительность, он нуждается в иной, чем у нас системе измерений. У нас у всех есть элементарные представления о том, что у советских людей не укладывается в голове. И наоборот. Понять это позволила мне на третий день пребывания в Москве группа любопытных, остановивших меня как-то вечером у Парка им. Горького. Девушка, студентка Ленинградского института иностранных языков, на правильном испанском — а это значит, что она не сделала ни единой ошибки на протяжении трехчасового разговора, — предложила: "Мы ответим на любой ваш вопрос при условии, что и вы будете отвечать с такой же прямотой". Я согласился. Она спросила, что мне не понравилось в Советском Союзе. А у меня давно вертелась в голове мысль, что в Москве я не видел собак.

— По-моему, жестоко, что здесь съели всех собак, — сказал я.

Девушка растерялась. Перевод моего ответа вызвал легкое замешательство. Перебивая друг друга, они переговорили между собой по-русски, а потом какой-то женский голос из толпы выкрикнул по-испански: "Это клевета, которую распространяет капиталистическая пресса". Я объяснил, что это мое личное впечатление, и они всерьез стали возражать, что собак здесь не едят, но согласились, что животных в Москве действительно очень мало.

Когда вновь подошла моя очередь спрашивать, я вспомнил, что профессор Андрей Туполев, изобретатель реактивных самолетов ТУ-104 — мультимиллионер, он не знает, куда девать свои деньги. Нельзя ни вложить их в промышленность, ни купить дома и сдавать их внаем, и потому, когда он умрет, его набитые рублями сундуки вернутся государству. Я поинтересовался:
— Может ли в Москве человек иметь пять квартир?
— Разумеется, — ответили мне. — Но какого черта ему делать в пяти квартирах одновременно?

Советские люди, которые много путешествовали по карте и знают наизусть всемирную географию, невероятно плохо информированы о происходящем в мире. Дело в том, что их радио имеет только одну программу, а газеты — все они принадлежат государству — настроены лишь на волну "Правды". Представление о новостях здесь примитивное — печатаются сообщения лишь о самых важных событиях за рубежом, и они всегда профильтрованы и прокомментированы. Зарубежная пресса не продается, за исключением некоторых газет, издаваемых европейскими коммунистическими партиями. Невозможно определить впечатление, которое произвел бы анекдот о Мэрилин Монро — его никто бы не понял: ни один русский не знает, кто она такая. Однажды я увидел киоск, заваленный кипами "Правды", на первой странице выделялась статья на восемь колонок с заголовком крупными буквами. Я подумал, что началась война. Заголовок гласил: "Полный текст доклада о сельском хозяйстве".

Похоже, верно, что народ не пострадал от режима Сталина — репрессии обрушились на руководящие сферы. Но я не могу принять как достаточно убедительное основание для обобщения деятельности Сталина это утверждение, ибо не слышал никаких иных доводов, сколько-нибудь к нему близких. Советским людям свойственно впадать в экзальтацию при выражении своих чувств. Они выражают радость столь зажигательно, как будто танцуют казачью пляску, готовы отдать последнюю рубаху и, прощаясь с друзьями, плачут настоящими слезами. Но они становятся в высшей степени осторожными и скрытными, едва заговорят о политике. Бесполезно пытаться узнать у них что-либо новое в этой области — все ответы опубликованы, и они лишь повторяют аргументы "Правды". Материалы ХХ съезда — секретные, по утверждению западной прессы, — изучались и обсуждались всей страной. Это одна из черт советского народа — политическая осведомленность. Скудость международной информации компенсируется поразительной всеобщей осведомленностью о внутреннем положении. Кроме нашей бесшабашной случайной переводчицы мы не встретили никого, кто столь бесповоротно высказывался против Сталина. Очевидно, в сердце каждого советского человека живет миф, обуздывающий доводы разума. Они словно говорят: "При всем, что мы знаем о нем, Сталин есть Сталин. И точка". Ликвидация повсюду его портретов проводится без лишнего шума, и на их место не вывешиваются портреты Хрущева. Остается только Ленин, и память о нем священна. Создается буквально физическое ощущение, что против Сталина могут быть предприняты любые действия, но Ленин неприкосновенен.

Я беседовал о Сталине со множеством людей. Мне показалось, что они высказываются вполне свободно, полагая, что всесторонний анализ спасет миф. Но все без исключения наши собеседники в Москве говорили: "Теперь все изменилось"... Мы спросили одного преподавателя музыки из Ленинграда, которого встретили случайно, какая разница между прошедшим и настоящим. Он не колебался ни секунды: "Разница в том, что сейчас мы верим". Из всего слышанного это самое любопытное обвинение против Сталина.

В Советском Союзе не найдешь книг Франца Кафки. Говорят, это апостол пагубной метафизики. Однако, думаю, он смог бы стать лучшим биографом Сталина. Двухкилометровый людской поток перед Мавзолеем составляют те, кто хочет впервые в жизни увидеть телесную оболочку человека, который лично регламентировал все, вплоть до частной жизни граждан целой страны. Мало кто видел его при жизни, никто из тех, с кем нам довелось беседовать в Москве, не помнит такого случая. Два его ежегодных появления на трибуне Кремля могут засвидетельствовать высшие советские государственные служащие, дипломаты и личный состав некоторых отборных частей вооруженных сил. Народ не имел доступа на Красную площадь во время демонстраций. Сталин покидал Кремль лишь на время отдыха в Крыму. Один инженер, участник строительства гидростанции на Днепре, уверял, что в определенный период, в зените сталинской славы, само существование Сталина подвергалось сомнению.

Ни один лист на дереве не мог шевельнуться вопреки воле этой невидимой власти. Занимая посты Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии, Председателя Совета Министров и Верховного главнокомандующего, он сосредоточил в своих руках невообразимую власть; не созывал партийные съезды. Сделав централизацию власти основой организации, он сосредоточил в своей памяти все, что необходимо для управления страной, вплоть до мельчайших деталей. На протяжении 15 лет не проходило ни единого дня, чтобы в газетах не упомянули его имя.

У него не было возраста. Когда он умер, ему было больше семидесяти, он был совершенно седой, появились признаки физической изнуренности. Но в воображении народа Сталин имеет возраст своих портретов. Они донесли его вневременное существование даже в самые отдаленные уголки тундры. Его имя звучало повсюду: на проспектах Москвы, на скромной телеграфной станции мыса Челюскин, за полярным кругом. Его изображения висели в общественных зданиях, в частных домах, печатались на рублях, на почтовых марках и даже на упаковках продуктов. Его статуя в Сталинграде — высотой 70 м, каждая пуговица на кителе — полметра в диаметре.

Лучшее, что можно сказать в его пользу, неразрывно связано с худшим, что можно сказать против него: в Советском Союзе нет ничего, что не было бы сделано во имя Сталина; а все, что делалось после его смерти, состоит в попытках высвободиться из пут его системы. Не выходя из своего кабинета, он лично контролировал строительство, политику, руководство, личную жизнь, искусство, лингвистику. Для утверждения принципа абсолютного контроля над промышленным производством он создал в Москве централизованное управление, основанное на системе министерств, нити которых в свою очередь сходились в его кабинете в Кремле. Если какой-либо сибирский завод испытывал нужду в запчастях, производимых другим заводом, расположенным на той же улице, необходимо было послать запрос в Москву через усердно крутящееся бюрократическое колесо. Завод, где производились эти запчасти, должен был повторить ту же самую процедуру, чтобы осуществить необходимую поставку. Некоторые запросы так никогда и не дошли по назначению. В тот вечер, когда мне разъяснили в Москве, в чем смысл сталинской системы, я не обнаружил в ней ни одной детали, не описанной ранее в книгах Кафки.

На следующий же день после смерти Сталина система начала шататься. В то время как одно министерство изучало вопрос о мерах по увеличению производства картофеля, поскольку поступали сообщения о его нехватке, другое министерство, извещенное о перепроизводстве картофеля, рассматривало возможности расширения выпуска производных продуктов на его основе. Таков эффект бюрократического узла, который Хрущев старается распутать. Возможно, в сравнении с мифическим и всемогущим Сталиным Хрущев представляет собой для советского народа возврат к реальной действительности. Но у меня сложилось впечатление, что в отличие от западной прессы люди в Москве не придают большого значения личности Хрущева. Советский народ, который за 40 лет совершил революцию, пережил войну, период восстановления хозяйства и создал искусственный спутник, с полным правом желает лучшей жизни. И он поддержал бы всякого, кто предложил бы это. Таким человеком стал Хрущев. Полагаю, ему верят, потому что он земной человек. Он руководит не посредством своих портретов, а выезжает в колхозы и, выпив водки, заключает пари с крестьянами, что сможет подоить корову. И доит. Его выступления, в отличие от доктринерских спекуляций, основаны на здравом смысле и написаны ясным, обиходным языком. Для выполнения своего обещания Хрущев должен в первую очередь достичь двух целей: всеобщего разоружения, что высвободит ресурсы и позволит использовать их в производстве товаров потребления, и децентрализации управления. Молотов, купивший себе очки в Соединенных Штатах, выступил против децентрализации. Я приехал в Москву неделю спустя после его отставки, и мне показалось, что русские так же, как и мы, сбиты с толку этой мерой. Но советский народ с его долготерпением и политической зрелостью уже не наделает глупостей. Из Москвы отправляются поезда с архивами, служащими и конторскими принадлежностями — целые министерства перемещаются в индустриальные центры Сибири. Только улучшение положения подтвердит, что Хрущев был прав, отправив в отставку Молотова. А для начала в Советском Союзе слово "бюрократ" стало самым тяжким оскорблением.

На семинаре по архитектуре, проводившемся в рамках фестиваля, зодчие со всего мира беседовали с руководителями советского строительства. Одному из них — Жолтовскому — 90 лет. Самому молодому из руководителей генерального штаба архитектуры Абросимову — 56 лет. Это архитектура сталинских времен. Отвечая западным критикам, они выдвигали единственный аргумент: монументальная архитектура следует русским традициям. Итальянцы в своем блистательном выступлении доказали, что архитектура Москвы не соответствует традиционному стилю — это гиперболизированная и приукрашенная фальсификация итальянского неоклассицизма. Жолтовский, который 30 лет жил во Флоренции, несколько раз пытался разогреть свои идеи, но в конце концов вынужден был это признать. И тогда произошло нечто неожиданное: молодые советские архитекторы показали свои проекты, отвергнутые руководителями сталинский архитектуры, — они были великолепны. После смерти Сталина в советской архитектуре веет духом обновления.

Возможно, самой большой ошибкой Сталина было его желание во все соваться самому, вплоть до самых потаенных уголков личной жизни. Полагаю, с этим связана атмосфера мелочного деревенского ханжества, которая пронизывает все в Советском Союзе. Свободная любовь, рожденная из революционных крайностей, — легенда прошлого. Если взглянуть объективно, никакая иная мораль не напоминает так христианскую, как советская. В своих отношениях с мужчинами девушка подвержена тем же предрассудкам и пользуется теми же психологическими увертками и обиняками, что стали притчей во языцах в отношении девушек испанских. И с первого взгляда становится ясно, что в вопросах любви они управляются с той простотой, которую француженки называют невежеством. Их волнует, кто и что скажет, и в обычае долгие и контролируемые помолвки по всей форме.

Мы спрашивали многих мужчин, можно ли им иметь любовницу. Ответ был единодушен: "Можно, но при условии, чтобы об этом никто не знал". Супружеская измена — тяжкая и важная причина для развода. Крепость семейных уз охраняется жестким законодательством. Но конфликты не успевают дойти до суда: женщина, узнав, что ее обманывают, доносит на мужа в рабочий совет. "Ему ничего не будет, — говорил нам один столяр, — но товарищи смотрят с презрением на человека, у которого есть возлюбленная". Тот же рабочий признался, что если бы его жена не была невинна, то он не женился бы на ней.

Сталиным заложены и основы эстетики, которую начинают разрушать марксистские критики, — среди них венгр Георг Лукач. Самый признанный среди знатоков кинорежиссер Сергей Эйзенштейн мало известен в Советском Союзе, потому что Сталин обвинил его в формализме. Первый любовный поцелуй в советском кинематографе был запечатлен в фильме "Сорок первый", созданном три года назад. Сталинская эстетика оставила — в том числе и на Западе — обширную литературную продукцию, которую советская молодежь не хочет читать. В Лейпциге советские студентки пропускают занятия, чтобы впервые прочесть французский роман. Москвички, которые сходят с ума от сентиментальных болеро, буквально пожирают первые любовные романы. Достоевский, которого Сталин объявил реакционером, начинает переиздаваться.

На пресс-конференции с руководителями советских издательств, выпускающих книги на испанском языке, задаю вопрос, запрещено ли писать детективные романы. Отвечают, что нет. И тут меня осенило: ведь в Советском Союзе не существует преступной среды, которая вдохновляла бы писателей. "Единственный гангстер, который у нас был, — это Берия, — сказали мне однажды. — Сейчас он выброшен даже из советской энциклопедии". Таково общее и категорическое мнение о Берии. И любые дискуссии исключены. Но его преступления не стали сюжетами для детективов. А научная фантастика, которую Сталин считал вредной, была разрешена всего за год до того, как искусственный спутник превратил ее в суровый социалистический реализм. Самый покупаемый русский писатель в этом году — Алексей Толстой (нет, они со Львом Толстым вовсе не родственники), автор первого фантастического романа. Считают, что среди иностранных изданий наибольший успех выпадет на долю "Пучины" Хосе Эустасио Риверы. Официальные сведения: за две недели продано 300 тыс. экземпляров.

Советский человек начинает уставать от контрастов
В одном из московских банков мое внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикрепленные к раме. Позже я видел увлеченных таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счеты, и есть счетные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счетных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. Такое объяснение открыло мне глаза на драматические контрасты страны, где трудящиеся ютятся в одной комнатушке и могут купить два платья в год, и в то же время их раздувает от гордости, что советский аппарат побывал на Луне.

Не вызывает сомнения, что цена этого небывалого в истории человечества предприятия была оплачена судьбой одного поколения, участвовавшего сначала в революционных боях, потом в войне, и наконец, в восстановлении экономики. Одно из самых тяжких обвинений против Сталина, которого считают безжалостным, лишенным человеческого сочувствия правителем, состоит в том, что для ускоренного строительства социализма он пожертвовал целым поколением. Чтобы западная пропаганда не достигла слуха соотечественников, он запер изнутри двери в страну, форсировал этот процесс и добился беспримерного исторического скачка. Новые поколения, испытывающие чувство недовольства, теперь могут позволить себе роскошь протестовать против нехватки обуви.

Железная изоляция, в которой держал нацию Сталин, чаще всего является причиной того, что советские люди, сами того не подозревая, попадают в комические положения перед иностранцами. Во время посещения колхоза мы пережили тяжелые минуты демонстрации национальной гордости. Однажды по тряской дороги нас провезли мимо украшенных флагами деревень, где дети с песнями выходили навстречу автобусу и бросали в окна почтовые открытки со своими адресами, написанными на всех западноевропейских языках. Колхоз находился в 120 км от Москвы, это огромное "феодальное" угодье, окруженное печальными деревнями с грязными улицами и ярко выкрашенными домиками. Директор колхоза, что-то вроде социализированного феодала, совершенно лысый, с одним незрячим глазом, закрытым, словно у пирата из кинофильма, повязкой, на протяжении двух часов рассказывал нам о коллективном возделывании земли. Переводчик переводил почти сплошь астрономические цифры. После обеда на свежем воздухе, сдобренного старинными песнями, которые исполнял хор школьников, нас повели смотреть аппараты механического доения. Чрезвычайно полная, так и пышущая здоровьем женщина собиралась, видимо, продемонстрировать гидравлическую доилку, которая в хозяйстве считалась последней технической новинкой. Это был всего-навсего соединенный с емкостью резиновый шланг с всасывающим устройством, с одной стороны он прикреплялся к соску коровы, с другой — к вентилю. Достаточно было отвернуть кран, чтобы силой воды осуществлялась работа, которую в средние века выполняли доярки. Все это в теории, а на практике — и это было одним из самых неловких моментов нашего визита — мастерица механизированного доения не сумела как следует присоединить приспособление к соску, безуспешные попытки продолжались четверть часа, и в конце концов она поменяла корову. Когда наконец цель была достигнута, мы готовы были аплодировать, причем без всякого злорадства, просто оттого, что препятствие позади.

Американский делегат, разумеется, несколько преувеличивая, но, в сущности, с достаточным основанием, рассказал директору колхоза, что в Соединенных Штатах с одной стороны ставят корову, а с другой получают пастеризованное масло и даже масло в упаковке. Директор вежливо выразил свое восхищение, но на лице его было написано, что намека он не понял. Потом он признался, что и в самом деле был убежден, что до появления советской гидравлической доилки род человеческий не был знаком с механической системой извлечения молока из коровы.

Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, что они впервые изобрели многое из используемого на Западе уже столько лет. Старая американская шутка о том, что советские люди считают себя изобретателями множества самых простых вещей, начиная с вилки и кончая телефоном, в действительности имеет объяснение. В то время как западная цивилизация в ХХ в. шла по пути впечатляющего технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями. Если однажды иностранный турист встретит в Москве нервного лысоватого парня, который станет утверждать, что он изобретатель холодильника, не надо считать его сумасшедшим: вполне возможно, он на самом деле изобрел холодильник, много лет спустя после того, как он стал повседневностью на Западе.

Советская действительность становится понятнее, когда поймешь, что прогресс развивался здесь в обратном порядке. Первостепенной заботой революционного руководства было накормить народ. Поверьте мне — так же, как мы принимаем на веру отрицательные моменты, — в Советском Союзе нет ни голодных, ни безработных. Напротив, нехватка рабочих рук превратилась в нечто вроде навязчивой национальной идеи. Недавно созданный отдел исследований проблем труда пытается научно определить, как оплачивать труд отдельного человека. На пресс-конференции, которая состоялась у нас с представителями этого отдела, нам сказали, что некоторые руководители заводов зарабатывают меньше, чем определенные категории квалифицированных рабочих, и не только потому, что вкладывают меньше труда, но и потому, что на них лежит меньшая ответственность. Я спросил, отчего в Советском Союзе женщины работают киркой и лопатой на шоссейных и железных дорогах наравне с мужчинами, и хорошо ли это с точки зрения социалистической. Ответ был совершенно определенным: женщины занимаются физическим трудом из-за драматической нехватки рабочих рук — страна со времени войны живет на чрезвычайном положении. Глава отдела подчеркнул, что по крайней мере в области физических возможностей следует признать громадную разницу между мужчиной и женщиной. Согласно их исследованиям, производительность труда у женщин выше там, где требуются внимание и терпение. Он уверил нас: с каждым днем все меньшее число женщин в Советском Союзе занято физическим трудом, и вполне авторитетно заявил, что одной из главных забот его отдела является решение именно этой проблемы.

Но самый вопиющий эпизод мы наблюдали в пригороде Москвы, когда, возвращаясь из колхоза, остановились на улице возле лотка выпить лимонаду. Нужда заставила нас искать туалет. Он представлял собой длинное деревянное возвышение с полдюжиной отверстий, над которыми, присев на корточки, полдюжины солидных уважаемых граждан делали то, что им нужно, оживленно переговариваясь, — такой коллективизм не предусматривала никакая доктрина.

Так вот, пока женщины заняты на дорожных работах, в Советском Союзе выросла такая тяжелая промышленность, которая за 40 лет превратила страну в одну из двух великих держав, но производство предметов потребления отстало. Тому, кто видел скудные витрины московских магазинов, трудно поверить, что русские имеют атомное оружие. Но именно витрины и подтверждают правдивость этого факта: советское ядерное оружие, космические ракеты, механизированное сельское хозяйство, электростанции и титанические усилия по превращению пустынь в сельскохозяйственные угодья — все это результат того, что на протяжении 40 лет советские люди носили скверные ботинки и плохо сшитую одежду и почти полвека переносили суровые лишения. Развитие в обратном порядке стало причиной диспропорций, заставляющих американцев покатываться со смеху. Например, мощный ТУ-104 считается выдающимся созданием авиационной мысли — ему запретили приземление в аэропорту Лондона, ибо английские психиатры выразили беспокойство за здоровье местных жителей. В этом самолете имеется телефонная связь между салонами, однако он снабжен самой примитивной вентиляционной системой. Другой пример. Один шведский делегат, долгое время в своей стране лечившийся от хронической экземы у самых видных специалистов, будучи в СССР, проконсультировался с дежурным врачом в поликлинике, находящейся рядом с гостиницей. Врач составил ему порошок, и за четыре дня все следы экземы исчезли, но аптекарь, приготовивший порошок, достал его пальцем из банки и завернул в обрывок газеты...

Последний вечер, проведенный мною в столице, завершился событием, которое довольно точно отражает настроение молодежи. На улице Горького молодой человек не старше 25 лет остановил меня и спросил, какой я национальности. Он сказал, что пишет диссертацию о мировой детской поэзии и нуждается в сведениях о Колумбии. Я назвал ему Рафаэля Помбо, и он, покраснев от обиды, перебил: "Разумеется, о Рафаэле Помбо мне все известно". И за кружкой пива удивительно бегло, хотя и с сильным акцентом, наизусть читал мне до полуночи целую антологию латиноамериканской поэзии для детей.

Источник via bars_of_cage