?

Log in

Натан Моисеевич Гимельфарб. из "Записок опального директора", часть 2 - Читатель

Sep. 25th, 2014

09:52 pm - Натан Моисеевич Гимельфарб. из "Записок опального директора", часть 2

Previous Entry Share Next Entry

...Были, однако, и серьёзные неприятности. Отгруженная в конце года вагонная партия консервов была забракована на складе госрезервов. Наш представитель привёз акт, согласно которому консервы подлежали очистке от ржавчины и повторной смазке вазелином с отнесением всех расходов за счёт отправителя.

За выпуск нестандартной продукции тогда спрашивали и наказывали почти так же, как и за невыполнение плана. Одного такого случая было достаточно для лишения премиальных, которые составляли заметную часть нашей небольшой зарплаты, а если таких случаев было несколько и ущерб от них был значительным, руководители цехов и даже крупных предприятия отдавались под суд. Виновные и к материальной ответственности. Особенно строго взыскивали за отгрузку нестандартной продукции на склады госрезервов. Нужно было любой ценой решить проблему коррозии банок при хранении консервов. Чтобы уберечь их от ржавчины они покрывались слоем технического вазелина. Если вся поверхность банки была покрыта такой смазкой, она не ржавела даже при длительном хранении, а если какие-то участки оказывались не смазанными, они покрывались коррозией, которая затем распространялась на всю поверхность. Смазка банок вазелином выполнялась вручную. На этой операции было занято много людей и поскольку работа была сдельной и каждый стремился больше заработать, гарантировать надлежащее качество было невозможно.

Несколько бессонных ночей навели на мысль, что если банкам дать катиться по направляющей, а в конце их пути поместить ёмкость с жидким горячим вазелином, то перемещаясь в этой жидкости они покроются слоем смазки, достаточным для предотвращения коррозии. Когда я на следующий день поделился этой идеей с механиком-самоучкой Михайловым, он горячо поддержал её и в течении нескольких дней соорудил действующую модель будущей машины. Она была снабжена устройствами для автоматического поддержания температуры жидкого вазелина, его уровня в ёмкости и удаления лишней смазки с банки при выходе из машины. Ручными оставались только загрузка и выгрузка банок. После производственных испытаний экспериментального образца устройства и устранения выявленных недостатков, был изготовлен опытный образец машины, которая не только решила проблему качественной смазки банок вазелином, но и высвободила рабочих, занятых ручным трудом на этой операции.

Рады были рабочие, довольно было начальство, а мы с Михайловым просто ликовали. Для меня это было первым проявлением самостоятельного технического творчества. Были после этого в том же году и другие разработки и, наверное, не менее важные, но больше всего радости доставило именно это устройство. Удалось с участием того же Михайлова разработать устройства для автоматического наполнения банок жиром, а также смесью соли со специями, внедрить ряд других усовершенствований техники и технологии консервного производства. Они затем были «доработаны» конструкторскими организациями Минска и Москвы, на их основе изготовлены промышленные образцы и начато серийное производство ряда машин для механизации ручного труда. Не думали мы тогда о необходимости патентования своих разработок, о заявках на изобретения. Всё это пришло потом. Пока же мы получали моральное удовлетворение от внедрения своих разработок и какое-то, пусть небольшое, материальное вознаграждение за внедрённые рацпредложения. Именно в Орше началось моё увлечение техническим творчеством.

Кроме необходимости стабильного выполнения планов и обеспечения качества продукции, одной из главных проблем работы в пищевой промышленности была сохранность собственности и борьба с хищениями продукции. Складывалось положение при котором работники, получающие мизерную зарплату, обойтись без куска мяса или кольца колбасы, вынесенных с комбината, практически не могли, ибо в таком случае их семьи оставались голодными. В то же время они подвергались большому риску быть уличёнными в хищении, за что могли не только лишиться работы, но и подвергнуться уголовному наказанию. И всё же рисковали и, уходя домой, что-нибудь умудрялись припрятать под одеждой. Для уменьшения риска подкупали охранников деньгами или частью вынесенных продуктов, нанимались осведомителями в милицию, но всё это не давало абсолютной гарантии. Некоторых задерживали и они становились жертвами жестокого Сталинского закона, а большинство других всё же выносили продукцию через проходную. Так продолжалось годами. Материально-ответственные лица в других производственных цехах к этому приспособились и, пользуясь резервами, заложенными в нормах выхода продукции и нормативах естественной убыли, как-то сводили концы с концами, не допуская крупных недостач.

Хуже дело обстояло в консервном цехе. Здесь скрыть недостачу было труднее из-за автоматического учёта банок и жёстких нормативов их выхода. Это мы усвоили с первых дней работы и, опасаясь недостачи консервов, жёстко контролировали передачу продукции на склад. Исключили допуск посторонних лиц. Ежемесячно проводили тщательные инвентаризации в отделениях цеха и на складе. Нельзя сказать, что эти и другие меры принятые нами, исключили хищения в цехе. Сделать это было просто невозможно. Когда рабочие уносили с собой кусок мяса или банку жира, то это можно было, как и в других цехах, скрыть за счёт нормативов выходов, а сохранность консервов нам всё же удавалось обеспечить. Многому мы были обязаны своим рабочим, которые хорошо к нам относились и знали об уголовной ответственности, которая угрожала нам при недостаче на складе готовой продукции. Они хорошо понимали, что частая смена руководителей производственных цехов, большинство из которых попадали на скамью подсудимых, ни к чему хорошему привести не могла и искренне стремились этого не допустить, В нашем случае, наверное, сказывалась и жалость к двум молодым инженерам, которые трудились на совесть, стремясь сделать всё как можно лучше для цеха и его работников. Как бы там ни было, но в течении первого года работы недостач в цехе и на складе не было.

В то же время в других цехах и в целом на комбинате положение с сохранностью собственности продолжало ухудшаться в результате чего были освобождены от занимаемых должностей начальники колбасного цеха и холодильника, на которых было заведено уголовное дело, а директор комбината Поляков был переведен на другую работу и избежал уголовной ответственности только благодаря поддержке горкома партии, который его на эту должность направил. Старожилы здесь уже привыкли к частым сменам руководства, а я с нетерпением ждал назначения нового директора. Несмотря на то, что Поляков не был специалистом мясной промышленности и поэтому с ним трудно было решать многие специфические вопросы работы консервного цеха, я искренне сожалел об его уходе, ибо человек он был порядочный и много доброго для меня сделал. В течении года работы с ним не заметил каких-либо последствий из-за моего еврейского происхождения. В то время, когда в Белоруссии, как и в других республиках Союза набирал силу антисемитизм, и евреев повсеместно преследовали, недооценивать этого было нельзя.

Каково же было моё удивление, когда я узнал, что директором комбината назначен Илья Григорьевич Уткин, чье еврейское происхождение не вызывало никакого сомнения. Такие отклонения от принятых тогда принципов подбора кадров иногда допускались в случаях, когда национальные кадры с безупречным партийным и социальным статусом не в состоянии были обеспечить важные государственные или производственные участки работы. Многие помнили его с довоенных лет, когда он работал здесь главным инженером. В бытность его работы главным инженером, предприятие достигло хороших показателей в работе и считалось лучшим не только в Белоруссии, но и передовым во всей отрасли. Уткин запомнился старожилам высокой трудоспособностью, эрудицией, требовательностью и справедливым отношением к людям. Он был уже в зрелом возрасте и имел большой опыт работы в мясной промышленности. В 1941-ом году, несмотря на непризывной возраст, добровольно ушёл в армию, прослужил всю войну и был награждён многими правительственными наградами.

После войны Уткин работал главным инженером на ряде предприятий и теперь был рекомендован на должность директора в Оршу. Союзное министерство (так с недавнего времени стал называться наркомат) направило его сюда, наверное, потому, что с нового года Оршанский мясоконсервный комбинат вновь должен был перейти в Союзное подчинение. Ожидания существенных перемен на комбинате после смены руководства не заставили себя долго ждать. Новый директор с первых же дней приступил к осуществлению крупных организационных и технических преобразований. В приёмной был вывешен разработанный им порядок проведения производственных и общественных мероприятий и распорядок работы директора. Были отведены дни и часы проведения производственных совещаний, заседаний различных комиссий и советов, дегустаций продукции, общих собраний, приёма работников по производственным и личным вопросам.

Был установлен порядок проведения еженедельных планёрок у директора, в ходе которых заслушивались отчёты руководителей цехов и производственных участков о выполнении планов, информации служб и отделов о решении вопросов, тормозящих успешной работе производства. При этом Уткин строго требовал ритмичной работы основных цехов и выполнения заданий по поставкам продукции, но ещё более строго спрашивал со вспомогательных служб и отделов за обеспечение надлежащих условий труда в производственных цехах. Уткин не замыкался только на текущих делах и заботах. Он серьёзно занимался вопросами развития предприятия, его реконструкции и технического перевооружения. По его указанию были разработаны перспективные планы внедрения новой техники, передовой технологии и законченных научных разработок. Стиль работы Ильи Григорьевича пришёлся мне по вкусу. В этом уже пожилом, опытном, грамотном и умном человеке я впервые встретил настоящего современного руководителя, каким представлял его себе по книгам, кинофильмам и лекциям. Я многому научился у Уткина и, позднее, став директором, старался максимально использовать его опыт в своей работе.

Уже через несколько месяцев после назначения нового директора результаты не замедлили сказаться. Вместо отстающего предприятия, от которого республика стремилась избавиться, комбинат становился лучшим в отрасли и его всё чаще стали приводить в пример другим. Как-то после майских праздников на комбинат прибыл начальник «Белглавмясо» Перетицкий и его заместитель - главный инженер Славиковский. Они ознакомились с работой производственных цехов, провели совещание с активом и дали высокую оценку работе коллектива и руководства.

После совещания директор попросил меня остаться и в присутствии руководителей главка предложил должность главного инженера и своего первого заместителя. Предложение застигло меня врасплох. Я не мог принять его по многим причинам. Во-первых я считал, что такой высокой должности ещё не соответствую, так как не имел достаточного опыта и необходимых знаний. Кроме того я не видел кандидатуры на должность начальника консервного цеха, без чего нельзя было решать вопрос об освобождении меня от занимаемой должности. Всё это и многое другое я высказал высокому начальству, поблагодарил за доверие и категорически отказался от сделанного мне предложения. Единственное, чего я не сказал, но о чём подумал в первую очередь, было моё еврейское происхождение. Не хватало ещё, чтобы на комбинате был не только директор еврей, но и главный инженер впридачу.

Уткин не признал мои доводы основательными. Он утверждал, что знаний у меня достаточно, а если чего и не будет хватать - книги и журналы помогут, на худой конец можно в институт на консультацию съездить или к нам специалиста пригласить. Что же касается опыта, то у него его в избытке и он охотно с ним поделится. Директор не видел проблемы и в вакансии начальника консервного цеха. На эту должность он предлагал назначить Анечку, считая, что в этом случае я передам цех в надёжные руки и за него можно будет не беспокоиться. Более внимательно к моим доводам отнёсся Перетицкий. Он признал уважительной причину, связанную с отсутствием достаточного опыта и знаний и предложил мне месячные курсы главных инженеров при Ленинградском мясокомбинате имени Кирова, которые должны были начаться с первого июля. От курсов у меня не было оснований отказываться, тем более, что давно мечтал увидеть город на Неве и побыть на одном из самых крупных и, безусловно, лучшем предприятии страны. Приняв предложение поехать на курсы, я предупредил руководство, что это не является моим согласием по возвращении стать главным инженером комбината. Сделанное мне предложение активно обсуждалось в семье до глубокой ночи. Анечка наотрез отказывалась от выдвижения на должность начальника цеха, считая, что не готова к этому по многим причинам. В первую очередь из-за того, что это потребует сверхурочной работы и будет в ущерб детям, которых она и так редко видит.

Курсы в Ленинграде оказались очень полезными. В качестве преподавателей были привлечены профессора и доценты Ленинградского холодильного института, ведущие специалисты “Минмясомолпрома” Союза и крупнейших предприятий отрасли. Была возможность закрепить полученные теоретические знания практикой в производственных цехах лучшего предприятия страны. Я с интересом изучал опыт работы цехов и участков комбината, и проводил на производстве всё свободное время не только в первой смене, но нередко и в вечернее время. От ненасытного желания побольше познать нового на этом современном крупном предприятии существенно пострадала моя культурная программа.

В Оршу вернулся в воскресенье, что позволило весь выходной провести в семье. Нужно сказать, что с мальчиками мы и без моих нередких командировок не часто виделись. Я уходил на работу, когда они ещё спали и возвращался домой, когда они либо уже спали, либо готовились к тому. Даже в выходные дни, которые тогда были только раз в неделю, редко удавалось целый день побыть дома. Обычно в эти дни проводились ремонтные работы и меня часто вызывали в цех для решения возникающих вопросов. Забегая вперёд скажу, что так было не только в Орше. Так продолжалось всю мою трудовую жизнь. Я всё надеялся, что со временем мои служебные дела наладятся, войдут в нормальный ритм и я смогу иметь достаточно свободного времени, чтобы уделить должное внимание семье, а может быть что-нибудь останется ещё для личного досуга и интересных занятий, вроде шахмат, рыбалки, охоты, спорта или туризма. К сожалению, моим надеждам не суждено было сбыться. Почти вся жизнь прошла в работе.

Доброе ко мне отношение директора не вызывало сомнений. Мне даже верилось, что рядом с ним я смогу обеспечить выполнение нелёгких обязанностей технического руководителя предприятия. Именно рядом с ним - опытным, грамотным, умным директором мне было бы легче, чем с другими, сменившими друг друга в последнее время руководителями. Если признаться честно, мне даже льстило столь быстрое выдвижение на такую ответственную должность. Очень хотелось взяться за эту работу, чтобы убедить всех, что не зря мне оказано такое доверие, но здравый смысл подсказывал воздержаться от этого и поработать ещё пару лет в цеху, где у меня всё ладилось и установились добрые отношения и с подчинёнными, и с начальством. Больше всего, конечно, пугала уголовная ответственность за допущение хищений и выпуск нестандартной продукции. При наличии желания у органов власти, в любое время можно было найти основания для расправы с любым руководителем по одному из этих «правонарушений», или по обоим в совокупности. А кто может гарантировать, что такое желание раньше или позже у них не появится, особенно если оба руководителя евреи?

Боязнь эта подкреплялась и статистикой смены директоров и главных инженеров за весь послевоенный период работы комбината. Они менялись ежегодно и при этом большинство из них увольнялись с привлечением к уголовной ответственности. Из-за этой боязни я и отказался тогда от должности главного инженера, что вызвало явное недовольство Уткина и надолго изменило его отношение ко мне. Он заявил, что передаст решение этого вопроса на рассмотрение главка, министерства и партийных органов, а пока велел исполнять прежние обязанности начальника цеха. На следующей неделе на комбинат приехал начальник “Белглавмясо” Перетицкий, который с участием секретаря горкома партии Карпенко провёл со мной второй тур переговоров. Там были и уговоры, и обещания, и даже угрозы привлечения к партийной ответственности. Когда же они убедились, что моя позиция остаётся прежней, начальство сменило гнев на милость и предложило мне должность главного технолога, которую главк впервые учредил только на Оршанском комбинате. Поскольку в этом случае я не нёс ответственности за сохранность собственности, у меня не было оснований отказываться от предложенной должности и было решено, что после передачи цеха я приступлю к исполнению своих новых обязанностей. Должность главного инженера оставалась вакантной на протяжении трёх лет моей работы главным технологом. Уткин считал, что лучше не иметь главного инженера вовсе, чем иметь плохого. На самом же деле это означало, что эти обязанности пришлось выполнять мне, так как согласно должностной инструкции главный технолог являлся заместителем главного инженера.

Нужно сказать, что выполнял я их с удовольствием, особенно в период работы Уткина директором. Официально я тогда считался главным технологом и потому не нёс ответственности за сохранность собственности, а фактически мне были предоставлены все права главного инженера, что открывало большие возможности для технического творчества и производственной инициативы. Работать с Уткиным было приятно. Он стал для меня и строгим учителем и старшим другом. Ежедневно с семи утра мы вместе проводили утренний обход производства, после чего я получал полную возможность самостоятельно управлять им, а вечером мы подводили итоги прошедшего дня и намечали программу на завтра. Илья Григорьевич был очень требовательным к себе и подчинённым. Оценивая работу за день, он в первую очередь искал в ней недостатки, ошибки и редко довольствовался достигнутым. Такой критический подход звал к поиску нового, движению вперёд, открывал неведомые ранее возможности.Возвращаясь поздно вечером домой после итоговой «планёрки» у Уткина, я чувствовал прибавку опыта и знаний, прилив свежих сил для решения возникающих проблем и преодоления трудностей.

Уткин отличался предельной честностью и порядочностью. Я часто бывал у него дома и поражался тому, как скромно, а точнее бедно, жила семья директора. Шофёру служебной легковой машины Васе, который целыми днями книжки читал, ожидая очередного вызова директора в горком или горисполком, ничего не стоило «подбросить» жену директора утром на работу и забрать её оттуда, но Уткин не разрешал ему, считая это злоупотреблением служебным положением. Он запрещал подвозить её в магазин или на рынок и, только когда сам по служебным делам выезжал в город, ей разрешалось пользоваться этим попутным рейсом. На одной, даже директорской зарплате, тогда было трудно прокормить семью и Сара покупала в комбинатском ларьке удешевлённые мясные продукты, вроде свиных голов, ножек или рёбрышек. Никому и в голову не могло прийти предложить ей что-нибудь из мясных деликатесов, что готовились для закрытых буфетов горкома и обкома партии, ибо знали отношение Уткина к таким предложениям.

Всё это давало директору моральное право требовать такой же честности и порядочности от своих подчинённых. Он строго наказывал рабочих за любую попытку хищения продукции, а к инженерно-техническим работникам и служащим, уличённым в таком грехе, был непомерно жесток и безжалостен.
Уткин много сил и времени отдавал борьбе с хищениями и сохранности собственности. При нём были введены ежемесячные неформальные инвентаризации во всех цехах и на складах готовой продукции, он сам возглавил центральную инвентаризационную комиссию и принимал действенные меры при выявлении недостач.

Однако, изжить хищения ему, как и всем директорам до него и после него, так и не удалось. Они, как инфекция, поразили все предприятия, организации, колхозы и совхозы, всю страну и причины их были в социально-экономическом устройстве общества, неверных принципах оплаты труда и распределения материальных благ. Изжить хищения не мог ни один руководитель не только предприятия, но и целой отрасли промышленности. Даже жестокие Сталинские законы о борьбе с хищениями, по которым сотни тысяч людей были заточены в тюрьмы и «трудовые» лагеря не дали фактически никаких результатов. Неудивительно поэтому, что не удалось и Уткину покончить с этим социальным злом на своём, отдельно взятом предприятии. Наверное, это было единственное из многого задуманного им, чего он осуществить не смог.

А сделал он очень много. За два с небольшим года его работы директором комбинат полностью преобразился. По оценке “Минмясомолпрома” Белоруссии, а позднее и союзного министерства, которому предприятие непосредственно стало подчиняться с 1950-го года, оно стало одним из лучших в отрасли и здесь проводилась учёба по повышению квалификации специалистов многих предприятий. Были достигнуты лучшие показатели по качеству продукции и производительности труда. Осуществлялись крупные организационно-технические мероприятия, внедрялась отечественная и зарубежная техника, шла реконструкция производственных и вспомогательных цехов. Своей энергией Уткин увлекал подчинённых и стал генератором технических идей, производственных и творческих инициатив, которые исходили не только от инженерно-технических работников, но и от многих рабочих и служащих. Атмосфера трудового и творческого подъёма охватила весь коллектив. В такой благоприятной обстановке мне посчастливилось поработать два года и это время стало для меня прекрасной школой управления производством.

К сожалению только два года. Летом 1951-го года на комбинат нагрянула многочисленная комиссия Комитета партгосконтроля. Органы с подобными функциями у партии были и позднее в годы правления Хрущева, Брежнева, Горбачева, но при Сталине они отличались особой жестокостью. Их решения были окончательными и обжалованию, практически, не подлежали. Неугодными в то время были в первую очередь руководители-евреи. В центральных, республиканских и местных газетах систематически публиковались статьи и фельетоны об «антипартийном» и «антигосударственном» поведении руководителей с типично еврейскими фамилиями. Прошел слух о готовящемся выселении евреев на Дальний восток. Был распущен Еврейский Антифашистский комитет, во главе которого был Соломон Михоэлс. Члены этого комитета - видные еврейские писатели Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Лейб Квитко, Ицик Фефер и другие деятели еврейской культуры были арестованы. Злым предзнаменованием стала инсценированная властями «случайная» смерть Михоэлса в Минске.

В такой обстановке начала работу комиссия Госпартконтроля на Оршанском мясоконсервном комбинате. Несмотря на явно преднамеренный характер проверки, собрать необходимый компромат на директора не удалось и комиссия довольствовалась материалами последней ревизии, где были отражены данные о хищениях продукции за прошедший год. Этого оказалось достаточно для представления рекомендации в партийные органы об освобождении директора с занимаемой должности и привлечения его к партийной ответственности за необеспечение сохранности социалистической собственности. На основании этого документа бюро Оршанского горкома партии освободило Уткина от обязанностей директора и исключило его из партии. На этом закончились восхождение Оршанского мясоконсервного комбината в передовое предприятие страны и служебная карьера Ильи Григорьевича Уткина - одного из лучших специалистов отрасли.

Наступили чёрные дни для коллектива комбината и один из самых трудных этапов в моей трудовой жизни. Царила обстановка недоверия и подозрительности. Казавшийся сплочённый и дружный коллектив вдруг разобщился. В нём появились враждующие между собой группы из числа сторонников бывшего директора и его противников. Последними были «обиженные» Уткиным рабочие и служащие, которые привлекались к ответственности за хищение продукции, допущение брака, нерадивое отношение к работе, недисциплинированность. Их хоть и было немного, но вели они себя очень агрессивно и их следовало опасаться. Комбинат подвергался непрерывным проверкам и ревизиям. Нас не покидало чувство тревоги и неуверенности. Если не стоило больших трудов так безжалостно расправиться с директором, то какая могла быть гарантия у каждого из нас, что с нами не поступят подобным образом. Относительно спокойно в этой обстановке чувствовала себя Анечка. Ещё задолго до освобождения от должности директора Уткин назначил её заведующей химико-бактериологической лабораторией комбината, где над ней не висела материальная ответственность за продукцию и работа была менее напряжённой чем в цехе.

Особая опасность нависла надо мной в связи с близостью отношений с Уткиным. Положение усугубилось ещё моим выступлением на закрытом партийном собрании комбината, призванном одобрить решение горкома партии об исключении директора из партии. Вместо одобрения этого «мудрого» решения, как это сделали секретарь парторганизации Закревская, начальник отдела кадров Луганов и некоторые другие «принципиальные» коммунисты, я позволил себе взять под защиту Уткина, заявив, что считаю решение жестоким и несправедливым. Напомнив о заслугах Уткина перед партией и государством, о его ратных подвигах в войне с фашизмом, трудовых заслугах на предприятиях отрасли и особенно на Оршанском комбинате, я предложил ограничиться партийным взысканием. Несколько руководителей цехов и отделов, выступивших после меня, поддержали это предложение и просили оставить Уткина в должности директора.

У присутствовавшего на собрании секретаря горкома Карпенко возникли серьёзные проблемы с «одобрением» решения. В своём выступлении он резко осудил «незрелых» и «беспринципных» коммунистов, выступивших против линии партии в работе с кадрами и обеспечении сохранности социалистической собственности. Больше всех досталось мне. При голосовании половина присутствовавших на собрании отказались одобрить решение бюро горкома. Понадобилось ещё одного выступления Карпенко, чтобы при повторном голосовании собрать необходимый минимум голосов. Можно было не сомневаться в том, что мою «незрелость» и «беспринципность» мне не забудут.

Новым директором стал Николай Васильевич Варакин, русский, член партии с двадцатилетним стажем, из рабочих, выпускник Московского мясомолочного института. Ранее работал директором ряда мясокомбинатов России.При первой же встрече со мной Варакин предупредил, что терпеть дальше неопределённость в моём служебном положении он не намерен и предложил должность главного инженера. Когда же я категорически отказался вступить в новую должность, он возложил на меня обязанности своего первого заместителя и главного инженера временно до замещения этой должности новым работником.Как мне объяснили тогда юристы, такое право директор имел, и его приказ мог действовать в течении шести месяцев. Уволиться же по собственному желанию я не мог, так как не отработал ещё обязательных три года, как молодой специалист, и на это требовалось согласие горкома партии, в чью номенклатуру я входил, как главный технолог.

Выбора не было. Я был вынужден официально вступить в должность главного инженера. Варакин потребовал, чтобы я занял положенный мне кабинет и полностью взял на себя ответственность за работу производства. Он чётко распределил обязанности между собой и своими заместителями, оставив себе чисто директорские функции. Кончились уткинские обходы производства по утрам, вечерние планёрки, директорские инициативы по техническому развитию предприятия. Всем этим директор заниматься не стал. На работу он приходил к девяти утра, просматривал почту, подписывал банковские документы, решал по телефону вопросы с министерством и местными органами власти, участвовал в различных заседаниях и совещаниях в горкоме и горисполкоме. Варакин редко беспокоил меня своими вызовами и поручениями, заявляя, что полностью мне доверяет и не собирается подменять. Он слабо вникал в работу производства и ограничивался только требованиями безусловного выполнения плана. К этому скоро все привыкли и к директору с производственными вопросами никто не обращался. Смирился с этим и я, стараясь самостоятельно находить решения по всем возникающим проблемам. Этому в большой мере помогал двухлетний опыт совместной работы с Уткиным. Производственные планы выполнялись стабильно, росли объёмы выпуска продукции, повышалось качество выпускаемых изделий. Предприятие, если и не было передовым, как раньше, то и отстающим не считалось.

Между тем на комбинате продолжались ревизии и проверки. Их проводило родное министерство, контрольно-ревизионное управление Минфина, комиссии правоохранительных органов. Этим каждое из этих ведомств демонстрировало партийным органам всех уровней своё внимание к вопросам сохранности собственности. При одной из проверок КРУ Минфина были обнаружены недостачи в холодильнике и складе консервов. По материалам проверки началось следствие, которое было поручено следователю по особо важным делам прокуратуры республики Сокольчику. Кроме допросов предполагаемых обвиняемых и многочисленных свидетелей, на службу следствию были поставлены осведомители органов безопасности и милиции, наговоры недовольных и «обиженных», анонимные письма и телефонные звонки, советы партийных органов и другие испытанные методы, которыми тогда широко пользовались органы МВД и прокуратуры.

Хоть недостача консервов по времени не совпадала с моей работой в должности начальника консервного цеха и обнаружена была не в цехе, а на складе, куда продукция передавалась по документам другому материально-ответственному лицу, я явно ощущал, что следствие с самого начала ведётся против меня. Допросы продолжались по несколько часов. Сокольчик требовал раскрытия каналов хищения и порядка распределения похищенного. При этом он не только грубил и сквернословил, но и запугивал пистолетом и изоляцией от общества на период следствия. Порой он менял гнев на милость и обещал мягкую меру наказания без тюремного заключения, если я назову действительных организаторов хищения. Когда следователь вёл себя тактично, я пытался убедить его, что такой недостачи консервов быть не может, что скорее всего допущены ошибки в учёте, и в этом нужно тщательно разобраться с помощью опытных бухгалтеров-ревизоров, но об этом Сокольчик и слушать не желал. Складывалось впечатление, что такой оборот дела не в его интересах и в его задачу входит только доказать наличие хищения, и привлечь нужных ему людей к ответственности. В ходе одного из допросов начальник жестяно-баночного цеха Устименко убеждал следователя, что в консервном производстве учёт поставлен намного лучше, чем в других цехах и поэтому недостача маловероятна, что у него в цехе никто даже пустой баночки не выпросит, а что касается спирта, который используется для пайки банок, то он у него под семью замками. В порыве откровения Устименко признал, что был только один случай, когда бывший главный инженер Алпатов попросил у него пол-литра спирта, а больше за все три года его работы в цехе к нему даже никто не обращался с такими просьбами.

Этого признания было достаточно Сокольчику, чтобы выделить дело о хищении спирта в отдельное производство, предъявить Устименко обвинение и предать его суду. На показательном процессе в клубе мясокомбината он был признан виновным и приговорён к десяти годам лишения свободы. В конце сентября я был вызван по повестке в прокуратуру республики, в Минск и подвергнут длительному и особо строгому допросу. К концу рабочего дня Сокольчик предъявил мне обвинение в допущении хищения консервов в крупных размерах и заявил, что в целях ускорения следствия должен взять меня под стражу. Он велел подождать в коридоре пока за мной придёт охрана, подумать о дополнениях к протоколу допроса и признании своей вины, и разрешил написать письмо домой, которое завтра же будет передано. Мне пришлось долго ждать и поэтому письмо Анечке получилось длинным. Я велел ей не волноваться, беречь детей и своё здоровье, верить в моё скорое освобождение, так как никакой вины за мной нет.

Наконец, Сокольчик вызвал меня и спросил не желаю ли дополнить или уточнить свои показания. Я ответил, что ничего нового сказать не могу. Каково же было моё удивление, когда следователь вручил мне направление в гостиницу «Белорусь» и заявил, что сегодня я больше не нужен, а завтра мне следует позвонить ему в 10 утра. В недоумении уходил я в тот вечер от Сокольчика. Никак не мог понять, что заставило его изменить решение о моём аресте. Было ли чьё-то вмешательство в это дело или он сам к этому пришёл? Может это был тактический приём с целью ещё больше запугать меня и вынудить дать нужные ему показания? Исполнит он свою угрозу завтра, если я не подчинюсь его требованиям? Когда утром, после бессонной ночи, я позвонил Сокольчику, он сказал, что пока во мне не нуждается, а когда я ему понадоблюсь, то сообщит об этом повесткой. Так и не узнал я тогда, кто помог мне остаться на свободе в тот пасмурный и дождливый сентябрьский вечер 1951-го года.

Когда я рассказал жене о допросе в Минске и показал письмо, что писалось перед ожидаемым арестом, она пришла в ужас. Следствие было в полном разгаре и возможность ареста ещё не исключалась. Волнения и тревога усилились, когда в первых числах октября, перед моим уходом на работу, к нам домой нагрянула группа милиционеров во главе с майором для производства обыска. В качестве понятых они пригласили соседей нашего дома и вывернули квартиру наизнанку. Не знаю, что они искали, но изъяли только сберкнижку на которой было всего 260 рублей. Это были все наши сбережения и, если бы дело дошло до суда, у нас даже не было бы денег на приличного адвоката.

Теперь о предъявленном мне обвинении и обыске на квартире знали все на комбинате и в жилом посёлке. Трудно было себе представить, как я смогу после этого смотреть людям в глаза и продолжать исполнять обязанности главного инженера. Однако, Варакин мою просьбу об освобождении от занимаемой должности отклонил, и велел спокойно работать. Он не верил, что невинных людей могут осудить, а поскольку не сомневался в моей честности и порядочности, то был уверен, что я смогу доказать свою правоту. Больше он волновался за себя. В отличие от Уткина, Варакин излишней скромностью не отличался. Его жена не покупала дешёвых субпродуктов в мясном ларьке мясокомбината, как это делала жена Уткина. Ей приносили домой изделия самого высокого качества из тех, что готовились для горкома и обкома партии. До меня дошли слухи, что доверенные люди директора должны были по несколько раз в месяц приносить ему определённые суммы «на жизнь». Не мог же он жить на своём персональном окладе в 150 рублей в месяц, когда одна командировка в Москву, при его широкой натуре, потребности угощения нужных людей и любви повеселиться, обходилась ему в 500-600 рублей. А таких командировок в месяц было несколько. Из своей зарплаты, которая была намного меньше директорской, эти люди, естественно, ничего собрать не могли. Для этого нужно было совершать какие-то комбинации, которые в ходе следствия могли раскрыться. Это и беспокоило Варакина. В одной из командировок в Москву весной 1952-го года мне сообщили по секрету, что наш директор решает с помощью своих людей в министерстве вопрос о переводе его на другое предприятие, в связи с «неподходящим» климатом в Белоруссии.