?

Log in

No account? Create an account

Политические ситуации конца XX—начала XXI вв. и исторические оценки причин гибели царизма (1) - Читатель

Mar. 10th, 2017

12:14 pm - Политические ситуации конца XX—начала XXI вв. и исторические оценки причин гибели царизма (1)

Previous Entry Share Next Entry

Рафаил Шоломович Ганелин - видный отечественный историк, член-корреспондент Российской академии наук.
"В России двадцатого века. Статьи разных лет"

"В советской исторической науке изучению предпосылок и причин революционных событий 1917 г. уделялось большое внимание. Итоги этой работы рассмотрены в историографических исследованиях перестроечных лет и постперестроечного периода. К этим исследованиям, среди которых надо отметить посвященные развернувшейся
в 1970-х годах дискуссии о предпосылках революции, принадлежащие В. В. Поликарпову, читатель может быть с полным основанием отослан.

За кулисами «последней дискуссии советских историков», как назвал ее этот автор, крылось некоторое несовпадение взглядов на ключевой сюжет российской истории, существовавшее в двух отделах аппарата ЦК КПСС. Отдел науки во главе с его заведующим С. П. Трапезниковым твердо стоял на почве теории формаций, которая с математической детерминированностью предусматривала безусловность существования капитализма в России, как и повсюду, и неизбежность смены его социализмом.

А в Международном отделе по понятным причинам не могли провозглашать это перед представителями зарубежных коммунистических и рабочих партий и потому благосклонно отнеслись к теории многоукладности в российской дореволюционной экономике , которую, пользуясь определением, данным Лениным послереволюционной экономической действительности, выдвинули К. Н. Тарновский и другие «новопрочтенцы» (так называли исследователей предпосылок революционного процесса в России, которые в своем свободном отношении к Ленину «докатились», по выражению их критиков, до утверждения об утрате пролетариатом гегемонии после Февральской революции, принадлежавшего П. В. Волобуеву).

Выходом «новопрочтенцев» за рамки экономической истории был сборник статей «Российский пролетариат. Облик, борьба, гегемония», появившийся в 1970 г. В советской историографии этих лет наблюдался отход от публицистического разоблачительства по отношению к старому строю, характерного для нее в первые советские
десятилетия.

«Новопрочтенцы» видели свой якорь спасения не только в «многоукладное™», но и в «многоподъездности». Так шутили они по поводу того, что отделы науки и международный помещались в разных подъездах ЦК. Но ведомственное влияние на историографическую трактовку вопроса о природе, характере и судьбе российского революционного процесса оказывали и из другого находившегося неподалеку здания.

Созданное решением Политбюро 17 июля 1967 г. по инициативе нового председателя КГБ Ю. В. Андропова 5-е управление этого ведомства для борьбы с идеологическими диверсиями и диссидентством занялось и теми, кто грешил «ревизией марксистских законов», и настроениями ученых. Его возглавил ген. Ф. Д. Бобков, пришедший
к выводу о банкротстве коммунистической идеологии и недопустимости «повтора развенчания,.. .критики культа личности». Не одобрял он и формулу Андропова: «Наделаем побольше колбасы — и не будет у нас никаких диссидентов».

«Учреждения партии и КГБ видели мертвенность, неэффективность ортодоксальной пропаганды и приступили к ее перевооружению, — делает вывод из этих сведений В. В. Поликарпов. — Негласно производилась замена выродившегося монопольного “марксизма-ленинизма” своеобразным плюрализмом, точнее дуализмом: к мертвечине непогрешимого учения прививалась доказавшая свою жизненную силу старая черносотенно-клерикальная мифология об антирусском всемирном масонском заговоре».В сущности андроповская инициатива продолжала традицию старой политической полиции, стремившейся помимо регулировавшейся законом цензуры к активному участию в публицистике и литературной жизни как своей агентуры, так и представителей охранительного направления общественной мысли.3Такую возможность давала широта ее полномочий.

Солженицынский роман «Август 1914 года» возбудил беспокойство в КГБ. Андропов и Бобков поручили известному историку-американисту H. Н. Яковлеву, яркому и плодовитому автору имевших большой читательский успех книг об американских президентах, бывшему под арестом в 1952—1953 гг., написание книги, которая способствовала бы преодолению влияния солженицынского «Августа 1914 года». Его опубликование вызвало, по выражению Яковлева, «истерию недоучек».

В знак уважения к памяти H.H. Яковлева, рецензировавшего в ВАК в 1970 г. мою докторскую диссертацию, прежде всего изложу его собственный рассказ о литературных связях с учреждением на Лубянке.

В 1968 г., сообщал H. Н. Яковлев в приложении «О „1 августа 1914 г.“, исторической науке, Ю. В. Андропове и других» к третьему, дополненному, изданию «1 августа 1914 г.» (М., 1993), он, как и за 10 лет до того, стал подвергаться преследованиям по инициативе «умельцев из международного отдела ЦК КПСС». «К охоте на „троцкиста“, каким я был ими объявлен, присоединились славные чекисты.

Справиться с ними, объединившими усилия, было практически невозможно», — писал H. Н. Яковлев. Ему «пришлось прибегнуть к последнему средству» — обращению к знавшему его с детства Д. Ф. Устинову (отец H. Н. Яковлева Н. Д. Яковлев был маршалом артиллерии и начальником Главного артиллерийского управления). «Дима», как звали Устинова дома, послал его к «Юре» — Ю. В. Андропову, незадолго до того возглавившему КГБ (мне говорили, что он еще в Петрозаводске совмещал комсомольскую работу со службой в этом ведомстве).

Жалобы H. Н. Яковлева не были даже выслушаны. «Эти пустяки отметем», — заявил Андропов, посмотрев документы. Вместо этого между телефонными докладами о ходе суда по диссидентским делам председатель КГБ заявил по поводу процесса Синявского и Даниэля, «что не дело судить писателей». «Суть его обтекаемых фраз сводилась
к тому, что слову нужно противопоставлять слово. С чем я горячо согласился и, получив любезное приглашение заходить, откланялся», — писал H. Н. Яковлев. Вскоре он был вызван к Бобкову и после этих двух визитов «больше не ощущал наглых выходок КГБ». «На том бы дело и кончилось», — считал он, если бы не просьбы «Димы» «не
забывать „Юру“ и помогать ему».

Он приписывал их влиянию жены Устинова. «Приятельница моей покойной матери, — писал H. Н. Яковлев, — Таисия Алексеевна скептически относилась к общему развитию
супруга и его коллег по Политбюро, носилась с идеей расширить его, наивно предлагая приглашать меня читать им лекции. Видимо, она, замечательная русская женщина, что-то еще наговорила лестное обо мне Андропову. Обижать хороших людей и к тому же теперь вождя, как-то не хотелось, и я стал время от времени захаживать на Лубянку, вести ученые беседы сначала несколько натянутые с Андроповым и интереснейшие с быстро поднимавшимся по служебной лестнице Бобковым», — в нарочито шутливой манере писал H. Н. Яковлев.

«Сравнивая обоих, — подчеркивал он, — при всем интеллектуальном лоске Ю. В. Андропова я безоговорочно отдаю пальму первенства Ф. Д. Бобкову, который на много порядков был выше формального начальника, а главное несравненно лучше подготовлен. ...Если бы судьба направила его на иную стезю, страна получила бы крупнейшего
ученого, безусловно, мирового класса».

Вероятно, ревнуя, «Андропов негодующе крутил головой и удивлялся тому, что называли „дружбой жандармского генерала и либерального профессора“», хотя и считал Бобкова одним их своих «генералов-аристократов». Постоянной темой Андропова было нарастание «извечной российской традиции — противостояния гражданского общества власти». «Принципиально в этом не было решительно ничего нового, привычная поза нашего брата интеллигента держать кукиш в кармане против власти. Чем это обернулось к 1917 году для политической стабильности страны, не стоит объяснять», таков был общий взгляд собеседников.

«С пятидесятых тот же процесс, но с иным знаком, стремительно набирал силу. Объявились диссиденты, многие из них изобретали политический велосипед». Диссиденты, негодовал Андропов, как и в 1917 г. «подрывают политическую стабильность страны», и это при том, что «внутренние проблемы нашей страны» дают повод «для
вмешательства Запада». «Дело не в демократии, он [Андропов] первый стоит за нее, — передавал Яковлев слова председателя КГБ, — а в том, что позывы к демократии неизбежно вели к развалу традиционного российского государства». Излагая это, H. Н. Яковлев не определял того влияния, которое оказали на судьбы государства его арест в 1952 и освобождение в 1953 гг.

Как заявили H. Н. Яковлеву Андропов и Бобков, «с точки зрения КГБ, Россия была изображена Солженицыным слишком „безотрадно“, недостаточно патриотично». Это повлекло за собой их решение об издании книги американской публицистки Барбары Такман «Августовские пушки» о первом месяце войны 1914 г. «Мы с Ф. Д. Бобковым
решили подкинуть полузнайкам материал для размышления», — писал H. Н. Яковлев, подчеркивая, что они имели «перед собой обширный выбор работ западных авторов, отнюдь не изображавших так безотрадно страну, для них чужую Россию, как Александр Исаевич писал о Родине». В обширном предисловии воспользовавшегося псевдонимом H. Н. Яковлева Солженицын не упоминался в расчете на то, что рядом с работой Такман «написанное им выглядело легковесным историческим анахронизмом, крайне тенденциозным». H. Н. Яковлев не упомянул о своей направленной против Солженицына газетной статье.

Андропов, прочитав книгу Такман, «радовался как дитя, разве не пускал ртом пузыри... Он настаивал, что нужно остановить сползание к анархии в делах духовных, ибо за ним неизбежны раздоры в делах государственных... Нужны книги, и книги должного направления, написанные достойными людьми. Поняв, куда он метит, я мысленно
причислил себя к „достойным людям“, на всякий случай надул щеки и выпятил грудь». Однако с продолжением андроповской речи ирония и скепсис его собеседника исчезли. «По мере того, как Председатель увлекался, открывались такие грани „достойных людей“, которые не могли не повергнуть в крайнее изумление. Он, пожалуй, весело сообщил, что великий Тургенев после плодотворной службы в императорском политическом сыске, провел многие годы за рубежом главой российской агентуры в Западной Европе, как я понял, был жандармским генералом.

Все это так поразило меня, — писал H. Н. Яковлев, — что я не переспросил, когда именно Тургенев поступил в отдельный корпус жандармов и где хранил мундир и награды. Андропов отпустил несколько едких шуток насчет „крыши“ Тургенева — Полины Виардо. Его рассказ как молния осветил эту историю, расставил все по местам.
Мне всегда представлялась малоправдоподобной страсть дворянина, аристократа, мыслителя, эстета к заграничной бабе. Государственные интересы России — дело иное. Мигом пришла на память политическая направленность тургеневского творчества, бескомпромиссная и изобретательная борьба с „нигилистами“, невероятный интерес
к российской эмиграции, контакты с Герценом и прочее в том же духе.

Мой собеседник назвал среди заслуженных рыцарей политического сыска еще Белинского и Достоевского. Что до „неистового Виссариона“, то его сообщение убедительно
осветило, почему гонимый „демократ“ проживал в квартире в фешенебельном доме чуть ли не насупротив Зимнего. А его вендетта против замечательного писателя Бестужева-Марлинского, определенно зашедшая за границы приличия! О Федоре Достоевском помолчу, стоит ли углубляться в извивы души не совсем здорового человека.

Как я понял Андропова, эта троица не покладая рук пыталась содействовать стабилизации политического положения в тогдашней России. Засим последовали уже знакомые речи насчет разрыва между властью и гражданским обществом. С чем я и был отпущен подумать на досуге».

Хотя H. Н. Яковлев «взял за правило не обсуждать сказанное Андроповым с Бобковым и обратно, главным образом потому, что свято верил... — длинные уши подслушивающих устройств наличествовали и в их кабинетах», он «в случае с классиками российской словесности, не уточняя источника, все же осведомился у Бобкова о Тургеневе.

Тот сухо ответил: „Это широко известно“». «Надо думать, в сферах, недоступных литературоведам», — добавил Яковлев, отдавая дань создававшемуся ведомством представлению о том, что оно владеет секретами всех времен. Здесь следует отметить, что архивные фонды III отделения собственной его величества канцелярии и Департамента полиции и до их перевозки в Москву в 1920-х гг. и после нее были тщательно изучены многими исследователями, не обнаружившими, разумеется, ничего подобного сообщенному Яковлеву на Лубянке.

«Вот так постепенно мы пришли к тому, что нужно писать книги, назовем их по актуальным проблемам. Генерал Бобков положил в качестве основополагающей посылки: 1) не навязывать читателю своей точки зрения, дать место и слово „другой стороне“. Ему, очевидно, обрыдла наша официальная идеология; 2) писать так, чтобы книги покупались, а не навязывались читателю. Что же еще желать автору? Парадоксально, но факт: так обеспечивалась свобода творчества!» — восклицал H. Н. Яковлев.

Впрочем несколькими строками ниже он излагал те обстоятельства, в которых Андропов и Бобков ему эту свободу «негласно даровали». Они заключались в его конфликте
с Г. А. Арбатовым, директором Института США и Канады, пригласившим его туда в 1968 г. на работу. «Где мне было знать тогда, что Арбатов находился поблизости от Брежнева, который любовно именовал его „Абрашей“, да и выпестован был Андроповым в дебрях ЦК КПСС», —писал H. Н. Яковлев. Это было с его стороны лукавство, потому что место работы Арбатова и его служебные связи с Андроповым и Брежневым ни для кого не составляли секрета. Описывая свои поиски поддержки на Лубянке, H. Н. Яковлев добавил, что Г. А. Арбатов и другие специалисты по современности прельщали членов Политбюро тем, что их избрание в Академию наук «откроет дорогу к верхам общества на Западе».

Получилось же, по словам H. Н. Яковлева, «обратное»: на Западе «превратили их в канализацию для спуска своих идей». Понимая, разумеется, истинный характер дарованной ему «свободы творчества», он с вопросом «Что же сотворить в первую очередь?» обратился по инстанции к Бобкову. «Я выражал сильнейшее неудовлетворение трактовкой истории России в канун судьбоносного Года — 1917. „Вот и попробуйте силы на этом поприще“, — дружески заметил генерал, который охотно делился своими пугающе громадными познаниями в этой области, в том числе о масонах.

Он, кстати, предупредил, чтобы я не „пережимал“ в этом вопросе». Предполагаемому последователю классиков русской литературы осторожность была действительно
необходима... Хотя свою вышедшую в 1974 г. книгу «1 августа 1914 г.» H. Н. Яковлев относил, как и другие — «ЦРУ против СССР», «Силуэты Вашингтона» и «Маршал Жуков», — к рассчитанным «на уровень понимания проблем неофитов в области исторических знаний», он именно ее считал «исправлявшей догматическую трактовку истории нашей страны на подступах к 1917 году».

Решено было прибегнуть к использованию объяснений краха старого строя, фигурировавших в эмигрантской литературе, в которой зловещая роль таинственных масонских организаций была одной из распространенных тем. Заговор как форма политической практики был в свежей памяти о происходившем в 50-х—60-х годах, существовавшей
в умах инициаторов этого предприятия, и к тому же в максимальной мере соответствовал их представлениям о жизни общества. В. В. Поликарпов усматривает в изданной в 1974 г. книге Яковлева влияние «фантасмагорий» на масонскую тему, содержавшихся в вышедшей на Западе в 1967 г. работе о Февральской революции, принадлежавшей
Г. Каткову, и ряда предшествовавших ей воспоминаний. В статьях В. В. Поликарпова отмечен и охарактеризован интерес к масонской теме, проявлявшийся ОГПУ—НКВД, а также гестапо.

«До 1941 г. нацисты и Лубянка, состязаясь, делали в Берлине, Париже и Москве одно общее дело, а сформированная их усилиями коллекция материалов о масонстве досталась, в конечном счете, советским спецслужбам. Десятки лет спустя КГБ их эффективно использовал», — пишет В. В. Поликарпов.9К этому следует, как мне кажется, добавить, что в гитлеровской пропаганде, в частности на оккупированной советской территории, масонской темой промышлял Г. Шварц-Бостунич, ставший офицером СС киевский присяжный поверенный, автор полуприличных драматических сочинений на любовные темы.

Во время Первой мировой войны он написал в такой оскорбительной манере памфлет против Вильгельма II, что российская военная цензура запретила его издание. После Февральской революции он в связи с распутинщиной изображал в непристойном виде царскую семью. Гиммлер считал его антимасонский пыл чрезмерным, германские университеты один за другим отказывали ему в профессуре, и он стал профессором СС.

Можно предположить, что книга Бостунича оказала влияние не только на Каткова. Читатели с Лубянки не могли не знать о взглядах этого автора, по-видимому, оказавшегося после войны в их руках. Яковлеву были предоставлены полученные НКВД показания арестованных Н. В. Некрасова и Л. А. Велихова. Первый из них, известный профессор-инженер, был товарищем министра-председателя и министром путей сообщения Временного правительства, второй — в дни Февральской революции — помощником коменданта Петрограда.

Приводя фрагменты этих показаний, H. Н. Яковлев называл их отрывками из записанных в 30-х годах рассказов. Это подействовало на некоторых авторов, обратившихся к масонской теме, в частности на Н. Берберову, признававшую масонскую роль, и А. Я. Авреха, стоявшего на противоположной позиции. Книга H. Н. Яковлева под названием
«I августа 1914» появилась тиражом в 200 тыс. экземпляров двумя одновременными изданиями. Она вышла в издательстве «Молодая гвардия», принадлежавшем ЦК ВЛКСМ.
В этом издательстве редакцией серии «Жизнь замечательных людей» заведовал С. Н. Семанов, до того аспирант и сотрудник Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР, выполнивший в этом качестве серьезные исследовательские работы — о петербургских рабочих в 1905 г. и о кронштадтском мятеже 1921 г. «Из либеральной мы с директором издательства Валерием Ганичевым превратили ее в патриотическую» — писал он о своем руководстве серией.

Переехав в Москву, он стал видным идеологом русского национализма, выступив в 1970 г. с Русским Манифестом «О ценностях относительных и вечных». Для его сторонников это «была просто Русская Правда».

Его контакты были широкими — «от участников движения инакомыслящих до помощников членов Политбюро». В послесловии к появившемуся в 2002 г. новому изданию «1 августа 1914», озаглавленном «Как выходила эта книга», С. Н. Семанов представил выпуск книги H. Н. Яковлева в 1974 г. как заслугу «Молодой гвардии», осуществившей его несмотря на неминуемость «новой грозы», к которой патриотам «было не привыкать».

С. Н. Семанов объяснял удачу издательства тем, что «простоватые чекисты оплошали», подведенные их «несложным полицейским мышлением». Он утверждал, что «лубянское ведомство... ошиблось по неопытности своей в этом вопросе, ему сделали внушение». Вопреки тому, что сам H. Н. Яковлев написал в послесловии к последнему
прижизненному изданию своей книги, С. Н. Семанов заявлял, что против «русофобского либерализма» А. И. Солженицына от Яковлева на Лубянке ожидали выступления в «советско-минцевской традиции», а он вместе с «Молодой гвардией» эти ожидания обманул.

В. Ганичев представил издание книги H. Н. Яковлева в похожем духе. Роль КГБ он свел к приезду в издательство Ф. Д. Бобкова по поводу издания книги Б. Такман. Приезд этот состоялся через день после звонка заведующего сектором литературы ЦК КПСС Беляева, запретившего отвечать на разосланные Солженицыным крупным
издательствам предложения об издании его «Августа 1914 г.». Что же касается книги «1 августа 1914 г.», то она, по словам В. Ганичева, была заказана H. Н. Яковлеву «Молодой гвардией» для серии «Даты истории». Вопреки С. Н. Семанову, приписавшему второе стотысяч­ное издание инициативе типографии, В. Ганичев объясняет его своим указанием, данным им по телефону из кремлевской больницы.

Оно было подслушано, но отменить его не сумели.В. Ганичев тогда видел в этой книге «идеологическую бомбу». В ней, пишет он, профессор Яковлев «в своей меланхолической манере показал поражение России и скрытые пружины организации Февральской и Октябрьской революций. И далее (о ужас! для агитпропа и всей партийной науки) он констатировал, что во всех партиях, свершивших одну и вторую революцию, во главе стояли масоны. Профессор никого не обличал, он просто на основании документов констатировал, что во главе кадетов, октябристов, эсеров, меньшевиков, РСДРП(б) стояли масоны».

Издание книги H. Н. Яковлева В. Ганичев связывает с активностью тех политических сил, которые «утверждали „русскость“». «Это среднее звено партии, комсомола, государственного аппарата и его высшая часть, которая была близка к производству, земле, понимала нужды народа, сохранившая историческую память», — так определял B. Ганичев «мощный интеллектуально-духовный и организационный потенциал», который «мог составить „Русскую партию“».

В отличие от C. Н. Семанова КГБ он при этом не затрагивал. Впрочем, лубянские собеседники H. Н. Яковлева в его изображении вовсе не выглядели несмышлеными простачками, какими представил их С. Н. Семанов, да и сам Семанов вряд ли считал их такими, когда был, несомненно, при их участии переведен из «Жизни замечательных людей» на пост главного редактора журнала «Человек и закон». Уничижительные о них слова были вызваны как возможностями новых времен, так и тем, что в 1981-1982 гг. С. Н. Семанов вышел у Андропова из фавора и даже под вергся двухдневному допросу в КГБ как читатель националистического журнала «Вече». В 1982 г., по его рассказу Н. Митрохину, он ожидал ареста и скрывался в Ленинграде в клинике Ф. Г. Углова.

А. Байгушев, партаппаратчик брежневского времени, рассматривающий его, как и все другие времена, включая «хрущевскую, троцкистско-космополитическую оттепель» с точки зрения борьбы русского и еврейского влияния, этим объясняет и то обстоятельство, что «Андропов-Файнштейн начал охоту за Сергеем Семановым»,. «Вроде бы странно с его стороны... его дети Ира и Игорь прекрасно знали Сергея Николаевича, — пишет А. Байгушев. — Игоря он поддерживал в писательских начинаниях (Игорь печатался под псевдонимом „Андросов“). А Ира, очень милая, приветливая, общительная, даже работала у Семанова еще в „ЖЗЛ“.

Партбоссы и их ближайшие прислужники вообще любили „засылать“ своих детей в „Русскую партию“, не то, чтобы не доверяли спецслужбам, но хотели иметь информацию не „процеженную“, а живую, из первых рук и ... думали о будущем своих детей. Андроповская дочка тоже не ходила без дела — „контролировала“ Семанова, то есть видела каждодневно на глазах „Русскую партию“».

Не только национальность Андропова и его детей была одиозной для Байгушева («открыто напасть на Семанова значило для Файнштейна „засветить“ свою „обрусевшую“ Иру», — пишет он), но и принадлежность к андроповскому руководству КГБ русского ген. Бобкова, который «„внедрил“ своего сынка Сережу по кличке „Подвознесенский“ — посредственного поэтишку, подражавшего „ихнему“ Вознесенскому, — аж в редколлегию самой „Молодой гвардии“, а затем секретарем по молодежи в „опасный“ Союз писателей РСФСР».

Андроповскую атаку против Семанова А. Байгушев объясняет опасениями председателя КГБ, который «копал под Брежнева», за свой пост: «Явно на ГБ был нужен уже свежий и отчаянно русский человек, которого Брежнев осторожно подбирал. Семанов с его опытом Главного редактора популярного журнала .Человек и закон“, где он не
боялся „щупать“ первых секретарей крайкомов, тут очень подходил».

«Всесильные помощники по политбюро Владимир Васильевич Воронцов (у Суслова) и Иван Иванович Кириченко (у Черненко) обожали Сергея Николаевича - обходительного, стройного, с киношно „белогвардейской“, сводящей с ума дамское общество выправкой (как когда-то дамы умирали по душке Керенскому, так теперь умирали по душке Сереженьке). Но главное для помощников: всегда особо информированный, он щедро и великодушно, и совершенно неназойливо, будто в винт играючи, советовал, как умно что доложить, чтобы переиграть „арбатовых“ и „бовиных“. А еще охотно снабжал „своих“ (а оба помощника были для нас в доску своими, до кончиков волос русскими!) достоверными, занимательнее Пикуля, анекдотами из родной русской истории, чем они могли потом блеснуть перед „шефами“», — пишет А. Байгушев.

При всех достоинствах Семанова как преемника Андропова, намечавшегося Брежневым, Брежнев вряд ли знал, что Семанов видел в его политике разрядки международной напряженности «главнейшее сионистское дело», которое «делают и рискуя!» А. Б. Чаковский и Г. А. Арбатов (так писал он в своем дневнике 15 марта 1980 г.). Не ждал ли Брежнев по этой причине от С. Н. Семанова отказ?

Впрочем в литературе названа и другого рода более раннего происхождения возможная причина разлада между Семановым и Андроповым: помощник Андропова по политбюро «как минимум в одном случае... по своей инициативе брал у С. Семанова в долг крупную сумму денег и, по всей видимости, не вернул их назад». В своем опубликованном дневнике за 1977 г. С. Семанов называет сумму в 200 руб. На вопрос интервьюировавшего его Н. Митрохина о возвращении
денег он ответить отказался.

Но вернемся к книге H. Н. Яковлева. «Он показал во всеоружии закрытых материалов, что эту революцию подготовили и разыграли масоны, — писал С. Н. Семанов в 2002 г. — .. .Посмотрел ее заново- ничуть не устарела». Это было повторено и в аннотации к книге на ее обложке. Здесь изображение Февральской революции как дела рук
масонов объявлялось «главным открытием книги».

А в 1974 г. самые обстоятельства ее появления были для многих свидетельством особенностей ее происхождения. Двухсоттысячный тираж двух изданий, подписанных к печати с промежутком в две недели,22не оставлял сомнений в содействии влиятельного ведомства.

Десятилетия спустя С. Н. Семанов и В. Ганичев назвали другие причины этого. С. Н. Семанов сослался на инициативу директора типографии, а В. Ганичев — на свое распоряжение. Сообщенное H. Н. Яковлевым и установленное исследователями о причастности Лубянки к масонской теме полностью игнорировалось.

Вот как отзывается об этом В. В. Поликарпов: «В целом проводимой операцией подавался сигнал к легализации ультранационалистической пропаганды: привычные официальные интернационалистские оценки революционных событий 1917 г. теряли монопольный статус и даже подменялись сугубо шовинистическими с камуфляжным коммунистическим налетом. Как и их исторические предшественники, новые, советские черносотенцы обвиняли во всех бедах России масонов, которые якобы служили орудием всемирного „жидо-масонского заговора“».

В идеологических сферах ЦК книга вызвала неодобрение, хотя, по словам ее автора, А. Н. Яковлев, покинувший пост заведующего идеологическим отделом в 1973 г., успел ознакомиться с рукописью. Не исключено, что С. П. Трапезников, зав. Отделом науки, школ и вузов, твердо стоявший за формационный принцип (он выступил в журнале «Коммунист» с требованием его нерушимости), был по этой причине не только против «новопрочтенцев», но и против книги H. Н. Яковлева.

Е. Д. Черменский, В. И. Бовыкин и В. М. Шевырин написали на вышедшую книгу критическую рецензию, которая была уже в верстке одного из номеров журнала «Вопросы истории КПСС», органа Института марксизма-ленинизма при ЦК, но в последний момент была из него изъята подчинявшейся КГБ цензурой. Это было сделано при содействии
Международного отдела ЦК, как рассказал мне недавно В. М. Шевырин, известный историк-библиограф, автор ряда значительных работ по началу XX в., почему-то оставшийся С. Н. Семанову неизвестным.

Таковы были обстоятельства внедрения в советскую историографию версии о зловещей роли масонов в российской революции, сами по себе вызывающие сомнение в достоверности этой версии. Ее критический разбор дан в статье В. В. Поликарпова «Рукопись, найденная на Петроградском фронте». «В литературе господствует абсолютно не отвечающая трагическому содержанию происходившего в России авантюрно-опереточная стилистика, привлекательная для любителей
остросюжетной дешевки и удобная для пропаганды черносотенства», — пишет ныне В. В. Поликарпов.

Оживленное обсуждение масонской темы в литературе, полностью соответствовавшее замыслам инициаторов дела, имело двойственные последствия. Ослабели настояния на детерминированности революции, опиравшиеся на схематическое применение теории формаций, против которого первыми возражали «новопрочтенцы». Но при этом
были объявлены не существовавшими какие бы то ни было исторические предпосылки к революции. А она сама стала изображаться как рукотворное дело злых сил — не только масонов, но и либералов, иностранных агентов, интеллигентов-антипатриотов и т. п.

Вот новейший взгляд, выраженный Валерием Шамбаровым, автором книги «Нашествие чужих: Заговор против империи». В ней читаем: «Факты говорят о том, что российская революция вообще не была вызвана ее внутренними экономическими или социальными проблемами. Она была преднамеренно спланирована и организована враждебными нашей стране внешними силами, сумевшими целенаправленно и расчетливо расколоть русский народ. Расколоть искусственно- с тем, чтобы стравить людей между собой.

Участвовали в этом деле транснациональные корпорации, правительственные, финансовые круги и спецслужбы западных держав. Причем не только и не столько тех держав, которые находились с Россией в состоянии войны, но и государств, считавшихся ее друзьями и союзниками, — в первую очередь США и Великобритании, для которых наша страна в начале XX века стала слишком сильным конкурентом.

А непосредственными проводниками их разрушительных планов, исполнителями политических, экономических, идеологических диверсий стал ряд агентов, занимавших высокие посты в российском и советском государстве. Витте, Барк, Ломоносов, Протопопов, Львов, Терещенко, Керенский, Скобелев, Чернов, Мартов, Троцкий, Свердлов,
Зиновьев, Каменев, Бухарин, Ларин, Ганецкий, Радек, Коллонтай, Круп­ская и др.».

Витте исчез из этого списка, приведенного и в аннотации к книге. А Ленин, представленный Крупской, отсутствовал в обоих его вариантах, вероятно, потому, что Парвусу не удалось «вовлечь Ленина в масонство». «Правда, в последующих взглядах Владимира Ильича, — пишет В. Шамбаров, — отразилось некоторое влияние теорий
иллюминатов, но его атеизм был абсолютным. Он был принципиальным противником не только христианской религии, а любых учений, связанных с мистикой, потусторонними смыслами и сакральными ритуалами».

Шамбаровский список «агентов» состоял, кроме масонов, из евреев, но Ленин, несмотря на дедушку, включен в него не был. Впрочем, мать Ленина М. А. Бланк, по словам В. Шамбарова, «происходила из семьи шведских евреев — по этой причине, судя по всему, у нее выработалась стойкая неприязнь к России, ее порядкам и традициям». Вряд ли брак между житомирским евреем и родившейся в России полушведкой-полунемкой мог создать семью шведских евреев.

А мать Н. К. Крупской, которая, как считает В. Шамбаров, «нацелила на путь революции» свою дочь, поскольку была, по его словам, урожденной Фишман, никогда не носила этой фамилии. С особой силой В. Шамбаров настаивает на гибельности для России реформ. Представление о том, что промедление власти с их осуществлением привело к революции, он считает внедренным в историческую литературу «самими либералами и их зарубежными покровителями».

Успехи России в мировой войне, — считает В. Шамбаров, — «вызвали новую волну тревоги в закулисных кругах Запада», боявшихся ее претензий «на роль мирового лидера». «Западные державы принялись вести „подкоп“ под свою союзницу», - пишет он. Но заявляя, что «условия для этого сложились более благоприятные, чем в 1905 г.», он подтверждает это такой представленной им картиной общественной жизни, которая не может быть определена иначе как революционная ситуация. «В период между войнами, — пишет он, — яд либерализма и „западничества“ продолжал активно разъедать российское общество. Им оказалась уже заражена практически вся интеллигенция,студенты, гимназисты, служащие коммерческих предприятий, значительная часть дворянства, чиновничества. Бурному распространению разрушительных идей способствовали введенные в России конституционные „свободы“, мощным центром оппозиции являлась Дума.

От нее старались не отставать земства, клубы, дворянские и купеческие организации. Газета, в той или иной форме не критиковавшая власть, рисковала лишиться читателей. ...В „образованных“ слоях общества оппозиционность царю и правительству отождествлялась с „прогрессивностью". Позиции Православия ослабевали. Многие стали считать его в лучшем случае „красивыми народными обычаями“, в худшем- „реакционным“ институтом, препятствием для мнимого „прогресса“.

Что уж говорить о прочности устоев веры и церковного авторитета, если, например, весной 1914 г. из 16 выпускников Иркутской духовной семинарии принять священнический сан решили лишь двое, а из 15 выпускников Красноярской семинарии — ни одного! Предпочли пойти по мирской линии — учителями, служащими, чиновниками.

Часто восхищаются предреволюционным „серебряным веком“ русской культуры. Бальмонт, Брюсов, Ходасевич, Блок, Андрей Белый, Соллогуб... Однако и эта культура была уже насквозь гнилой А ведь они владели умами, за их стихами гонялись юноши и девушки, переписывали друг у друга».