jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Дудникова Людмила Владимировна. Инженер. 20 лет в Туркменистане -1

Мои фабрики... предстояло до 1 сентября ждать больше месяца, в том числе – когда будет получена первая стипендия и первая Лилина зарплата после ее отпуска, в начале которого ее отпускные были истрачены на первостепенные нужды. Чаще всего это были обновки для сына Олежки, приобретенные по спекулятивным ценам у экспедитора базы промышленных товаров, кем являлась сестра няни Лилиного сынишки бабка Маня. Такие обновки доставались и нам.

В этом «капкане» мы пребывали весь период работы бабки Мани. Туркменистан.., получал много импортных товаров соответственно доле поставляемых товаров на экспорт (нефтепродукты, шелк, хлопок, ковры, шерсть, баранина, шкуры и т.п.). Относительно России и других республик союза это были огромные объемы, но до магазинов они практически не доходили, «растворяясь» в машинах экспедиторов и прочих бухгалтерий. Поэтому в импортной обуви, меховых шапках и добротных плащах и пальто дефилировали прежде всего работники торговли. Простые трудящиеся для приобретения дефицитных импортных товаров искали те самые «бутылочные горлышки» в виде «бабок Маней». Естественно, что на одной зарплате вчерашнего солдата Красной Армии – зятя Вани – мы прожить не могли. И я приняла решение пойти где-нибудь поработать до моего зачисления в ВУЗ..

фабрика – текстильная.. вспомнив любимую песенку девчонок в деревне, «Подмосковный городок, липы желтые в рядок, Подпевает электричке ткацкой фабрики гудок …» . Меня быстро оформили ученицей мотальщицы в мотальный цех. Назавтра я должна была выйти на работу. Радостно объявив о таком вояже сестре, утром рано я приступила к работе, получив нехитрые наставления от старшей мотальщицы, к которой меня приставили, и мастера.

...Работницы должны обладать ..физической выносливостью к действию таких факторов, как повышенная температура и влажность воздуха, шум, пыль. Каждой работнице полагается длинный ряд агрегатов – мотальных станков. В процессе деятельности работница проверяет качество и номер поступающей пряжи, меняет разматываемые и наматываемые паковки (бобины, шпули, патроны), следит за качеством вырабатываемой продукции, за работой механизмов машины, при необходимости ликвидирует обрывы нитей. Целью процесса перемотки основной пряжи является получение новой паковки пряжи, которая содержала бы нить большей длины и имела более удобную для сновки форму и строение. Кроме того, в процессе перемотки пряжа очищается от приставшего к ней пуха, а также от сорных примесей и контролируется по толщине. Сущность процесса перемотки основной пряжи заключается в последовательной намотке на новую паковку пряжи с нескольких прядильных паковок или мотков, которая при этом проходит через контрольно-очистительный прибор.

В процессе перемотки нить, сматываясь с прядильных паковок или с мотков, наматывается на вращающиеся катушки или бобины, предварительно пройдя через натяжные и контрольно-очистительные приспособления. В результате перемотки изменяетcя номер пряжи, ее прочность и удлинение. Пряжа в процессе перемотки обрывается вследствие ее неровности и засоренности. Связывание концов нитей в ткачестве — очень трудоемкая операция..

И нить часто рвется, ведь хлопок ткут тонкий. Станок останавливается. Так вот работница берет оборванную нить, с помощью маленького крючка завязывает узел и бьет по большой красной кнопке, станок снова запускается, пока опять не рвется нитка. Если учесть, что ряд станков – несколько десятков штук, бегать к остановившимся нитям приходится прилично. Это и была наша работа. Смена у мотальщиц – восемь часов.

Сначала, и правда, было интересно. Особенно пить чай в подстаканнике в туалете, который принесла основная мотальщица, так как идти в столовую было не с чем и некогда. И наблюдать за чужим расторопным трудом было тоже некогда. Я бегала вдоль коридора станков, то и дело пропуская оборванные нити, они плохо прощупывались пальцами – настолько были тонки.

На эйфории, что будет аванс в размере половины ученического оклада, которой должно было хватить на три килограмма любимых сестрою конфет с вафлями, которые она могла покупать даже на последние деньги, я продержалась день. На второй день у меня началась аллергия на хлопковую пыль, непонятный бронхит и сипы. Я снова проработала день без обеда. Не помню, как работалось на третий день, уже в первой половине дня я упала в обморок в проходе между станками… Очнулась на полу в туалете, куда меня притащили женщины, мои опекунши – мастер и основная мотальщица. Как только я пришла в себя, мастер махнула рукой моей наставнице, чтобы бежала «связывать» нити. Мне же она сказала, чтобы я сегодня ушла домой пораньше и отдохнула как следует, чтобы завтра с «новыми силами» и вновь…... Вынуждена была всё рассказать сестре. На том и пришлось завершить практику. Она не пустила больше меня ни на какую работу. Сходила к соседке тете Марусе и заняла три рубля до сентябрьской зарплаты. За конфетами на этот раз мы не ходили…

....в 1963 году я стала студенткой дневного отделения механико-технологического факультета по специальности «Технология неорганических веществ» по подготовке инженеров-механиков

Начиная с 1963 года основным условием обучения на дневном отделении была обязательная студенческая практика на 1,5 года на заводах (Челекенский йодо-бромный завод, Чарджоуский суперфосфатный завод, Марыйский завод азотных удобрений, Кара-Богазсульфат в Бекдаше) с зачислением на рабочие места после обучения в качестве учеников. Данные действия органов власти, ответственных за образование, были необходимы в связи с многочисленными переводами студентов технических специальностей за 1-2 года до окончания в другие ВУЗы, не требующие работы на производстве.

А пока предстоял вояж на сбор хлопка. Студенты университета, где больше девушек, поедут в Тедженский район Марыйской области, а студенты политеха с преобладанием юношей – в дальний к северу регион, Ташаузскую область. Предупредили, что в Ташауз – это надолго и предложили запастись теплой одеждой. Нашим парням было легче, они имели «ватники», так как большинство из них уже отслужили в армии. Девушкам было труднее, главной проблемой являлось – где взять и на что купить.

Хлопок. Я собрала все кофты, быстро сшила себе темно-серые портяные брюки, купив ткани на два рубля. Были и еще одни – брюки защитного цвета, что из Ильинского, и какие-то ботинки. Бабушка Надя, няня Лилиного сына Олежки, подарила мне свою старую плюшевую жакетку на вате, сшитую типа солдатского ватника, единственную женскую одежду, модную в послевоенные годы. Из постельного пришлось взять только ватное одеяло… Из посуды – по-солдатски: миску, чашку и ложку. Что-то из еды. Но объявили, что кормить там будут и будут за еду вычитать из заработанных денег за сданный хлопок, И что норма сбора установлена в размере 40 килограммов в день. Много это или мало – мы должны были узнать только на месте, так как хлопок выращивали везде разный.

Из отходов хлопка при производстве пороха шили ватные одеяла по плану товаров народного потребления (ТНП), что являлось важным государственным заданием при планировании промышленных производств в 70-х годах Госпланом СССР. В утверждаемых министерствами планах заводов показатель ТНП был выделен отдельной строкой, за невыполнение которого заводы наказывали снижением или невыплатой квартальных премий (прогрессивок).

После приезда в Ташауз на следующий день нас – три группы первокурсников долго везли по пыльным полям на грузовиках, пока не показался длинный барак типа сарая для скота. .Нас разместили в помещениях типа «девочки – налево», «мальчики – направо», а удобства за углом – в старой кошаре, как нам объяснили позже. В Ташаузскую область еще ни разу не привозили студентов институтов на сбор хлопка, и у них не было никаких удобств для проживания.

Перед выходом в поле мы тоже выслушали лекцию декана. Жить мы стали в старом сарае, сказали, что давно это была то ли кошара, то ли конюшня.

Сарай был относительно большой и весь завален сеном вместо пола. Саманные стены хранили пасторальный запах, и какой же он был вонючий! Ни света, ни радио не было. Газет тоже. Что происходило в мире, мы не знали, да и что там могло происходить любопытного для обитателей кошар? Быт, упрощённый до минимума, убогий. У ребят была гитара, но и она оказалась ненужной, излишне богатой звуками и количеством струн..

Тем не менее мы сгруппировались в один угол, рядами расстелили на сене свои ватные одеяла, чтобы спать по две девочки (в том числе одно одеяло вместо матраца, а второе сверху для укрывания). Изголовья подняли за счет подложенного сена и других своих вещей. Такая получилась спальная комната на полу. Не было ни стола, ни полок – только земляной пол, запорошенный сеном, и дощатая дверь с крупным гвоздем, к которому был привязан обрывок веревки вместо ручки.

мы жили в сарае два месяца. Готовили нам еду в большом казане, в основном похлебку на хлопковом масле. Очень редко присутствовал бараний вкус. Готовили еду два наших старшекурсника. Хозяйство вроде бы небольшое – казан, два титана и вёдра, пронумерованные в инвентарном порядке, – а возни много. Титаны клокотали весь день, пожирая сухую верблюжью колючку, камыш, кизяки и вообще всё, что горело, остывали глубокой ночью, потрескивали – жалуясь на опостылевшую жизнь.

В туалет – дощатый домик, установленный за углом сарая – ходили в темноте, света не было никакого, даже фонариков. Мылись все вместе в соленом арыке, протекающем напротив сарая. Представляете, как животные выходят на водопой? Вот так и мы – всей кучей девушки и парни, в мутной соленой воде… Посуду тоже мыли прямо там. Когда пили воду из титана и остатки выплескивали на землю - белыми пятнами выступала соль.

В поле работали с раннего утра до темноты. Для тех, кто не выполнил норму, писали задолженность. Вдоль поля надсмотрщиком ходил Давыдов, курил сигарету и погонял нерадивых студентов. Бывало, и болели, я тоже провела два дня в постели из одеял. Приходил навещать (или проверять) Давыдов, посидел на корточках около и порасспрашивал – что и где болит и нужен ли врач… Понял, что не притворялась.

Оклемавшись, снова пошла на поле. И вот я иду по зелёному полю, опоясанная фартуком, как Анка пулемётными лентами. Выуживать хлопок из жёстких коробочек оказалось делом нелёгким, мои интеллигентные пальчики покрылись ссадинами и зудели. Ныла спина, стучала мысль в висках: зачем мне это надо? Работала бы учительницей в Ильинском и никаких потерь… (уже забыла про лед, волка и лодку).

К полудню я выдохлась. Решила сачкануть, взяла и легла прямо в борозду и закрыла глаза. Очнулась через некоторое время от ударов в подошвы: надо мной стоял Атаев (Крот) и попинывал в мои подошвы носками своих сапог. Увидев, что я открыла глаза, спросил: «Что случилось?». Я нашлась, что ответить и имитировала огорчение, прошептав: «Кровь течет…». Следом прозвучал насмешливый вопрос: «Откуда?». Я грубо ответила, вставая и шмыгая носом: «Из носа!» и пошла прочь от него. Вечером с девчонками повеселились, обсуждая ситуацию. Атаев был скромным, и все пытались смутить его каким–нибудь озорством.

Норму сбора хлопка в объеме 40 кг многие из нас не выполняли уже в октябре. Пользуясь тем, что наше поле находится далеко от центра и навещать нас никто из прессы не приедет, нас бросили на поле, уже обобранное комбайном. Доставались только жалкие остатки, которые не смог собрать его механизм. Получилось, что многие из нас из-за невыполнения нормы уже и похлебку ели в долг… Хлопковая кампания являлась «важным историческим заданием партии и правительства», и мы не имели права саботировать процесс. Мы терпели и холод, и голод, шутили, озоровали, подшучивая над нашими преподавателями, одновременно развлекаясь.

однажды нас повезли на грузовике вечером в кино в сельский клуб, а сначала зашли в магазин, в котором можно было купить всё – от серпа без молота до «Войны и мира» на туркменском языке. На прилавке лежали: польские сигареты «Спорт» за четыре копейки, отечественные папиросы «Север» и «Прибой», раздутые рыбные консервы и ржавые бочонки прогорклой томатной пасты. Стояли «Ашхабадское крепкое» и «Безмеинское», разлитые в большие емкости, пригодные для пожаротушения. Мы купили в голубой будке «Сувлар-Воды» газировку.

После кино мы снова поехали на грузовике и оторвались тем, что в темноте хором спели сочиненные на себя и наших преподавателей куплеты-пародии, используя реалии нашей жизни и мотивы известных советских и народных песен.

план мы не выполняли и на этом строились другие отношения – нас ругали, а мы оправдывались, что хлопка мало на кустах в виде остатков от сбора комбайном и что крестьяне района собирают хлопок на нетронутых полях, а мы – на обобранных и т.п.
Не минуло время «хлопкового оброка» и нашего зятя – Ивана Ивановича. Во время учебы в партшколе в Ташкенте и он с коллегами по выходным дням отправлялся на «субботники» по сбору хлопка.

Тем временем наш процесс сбора хлопка затянулся до конца ноября. Однажды выпал снег. Хлопковые коробочки давно не раскрывались, оставаясь твердым зеленым куреком. Нас заставляли собрать курек независимо от его величины, объясняя, что он всё равно после сушки раскроется в помещении и его извлекут другие работники, вероятно, крестьяне соседних аулов в нашем сарае после нашего убытия

Впервые мы собрали норму и даже больше, чем 40 кг. Однако в таком весе было больше коробочек, чем хлопка. Аулы чаще выглядели одиночными хуторами, где проживали две-три или одна семья, чаще многодетная, и все они собирали хлопок, а позже – и курек. Трудно было представить, что курек сможет превратиться в такое белое пушистое чудо, которое сушили веянием, отвозили на хлопкоочистительные заводы и складывали в огромные бурты, которые по мере расходования на заводах отправлялись также туда.

И, наконец, наступил тот желанный день, когда объявили, что утром за нами прибудут грузовики, чтобы отвезти на железнодорожный вокзал. На удивление, мы не смогли даже обрадоваться, насколько привыкли к дикому и... коллективному образу жизни. Мы привыкли жить одной многодетной семьей несмотря ни на что. Тогда не существовало прелюбодеяний, за малым исключением, которые никому не были видны и недоступны для осмеяния или осуждения. Все были братья и сестры, за что спасибо хлопку. Одновременно на вокзал прибыли студенты-хлопкоробы и из других колхозов, оказалось, нас было в районе весьма много человек. Стало понятно, что деканам факультетов было неспокойно, они постоянно курсировали между колхозами, чтобы не оставлять без присмотра и преподавателей, и студентов.

Не прошло и недели, как нас стали собирать на полуторагодовую практику на заводы Туркменистана – в Мары, Челекен, Карабогаз, Чарджоу. Завод по производству йода и брома находился между городом Челекен и поселком имени 1-го Мая, где жили химики, так как он строился целевым для завода.

Работа наша была предопределена условиями практики. Мы должны были три месяца проработать ученицами на своей стипендии в размере 30 рублей в паре с наставницами, после чего при положительных результатах нас должны были принять в штат лаборантками. Однако нам как сотрудникам, занятым на работах с вредными условиями труда, положено было выдавать бесплатно молоко либо другие равноценные пищевые продукты. Так как на Челекене молоко было недоступно, было принято ежемесячно выдавать работникам почти килограмм сливочного масла. Это нас весьма обрадовало: можно было не голодать, хотя на одну стипендию жить там, где всё привозное кроме рыбы и раков, было бы почти невозможно.

На йодо-бромном заводе, как и на всех химических производствах, была высокая степень ожогов и отравлений. Конечно, мы уже получили азы по безопасности при работе с химикатами на школьный уроках, на прощальном инструктаже в институте, а также на инструктаже по безопасности в первый день по прибытии на завод. Но мы не слышали наставлений инженера безопасности по бдительности при выявлении факта запахов, пока нас это не коснулось. На Челекене пахло везде – на заводе, в городе, в поселках и между ними. Челекен – это территория природных химических элементов и соединений. Там не может не «пахнуть» нефтью и газами естественной циркуляции, а также дополнительно ввезенных химических соединений, необходимых для производства заданных. Таким элементом являлся хлор

Однажды я направилась за раствором буровой воды для очередного анализа, который за смену делали по нескольку раз, подолгу сидя на высоком табурете перед штативом с колбой, титровали его покапельно и записывали показатели после реакции каждой капли. Путь предстоял через весь длинный цех воздушной десорбции йода, хотя можно было обойти цех вокруг по химической и весенней грязи, выйти на горку, где было заборное устройство буровой воды. Но в ту пору асфальтировали проездные пути только в центре завода, а вокруг цехов территория была природная, и поэтому мы предпочитали к заборному устройству за буровой водой для анализа добираться через помещения нескольких отделений йодного цеха.

Войдя в первое помещение цеха, я безалаберно не обратила внимания на то, что в отделении никого нет из операторов, прошла и второе, и только переступив порог третьего перехода почувствовала, что в цехе присутствует необычный запах. Не успела сориентироваться, как меня вместе с моими колбами чуть не сшиб пробегающий рабочий в противогазе.

Только тогда я поняла, что в цехе случилась авария. В голове мелькнуло: «Назад!» Но вперед к выходу на буровую было ближе, и я шагнула через четвертый порог… Больше я ничего не помню. Меня вытащили на улицу слесари бромного отделения. Говорят, что один из них, растерявшись, сорвал свой противогаз и пытался надеть его на меня. В городской больнице Челекена я пролежала около десяти дней, потом долго не могла есть вместе со всеми, так как постоянно подваливала тошнота, а то и хуже…

Цементный завод. Работа была трехсменная, нужно было обеспечивать бесперебойную работу фильтров, так как фильтры обеспечивали «отсутствие» выброса цементной пыли из высоких труб печей обжига известняка. Практически это была работа по обслуживанию двух трансформаторных подстанций высокого напряжения. Нужно было эпизодически выходить на улицу в любое время суток и смотреть на трубу старой печи обжига, и если она «пылила», то опрометью бежать на вторую подстанции и включать фильтры, которые «выбило» из-за какого-то «нечеловеческого фактора». Это и подразумевалось под словом «дежурить». Кроме того, перед сдачей смены нужно было каждый раз выключать трансформаторы, протирать изоляторы и другое оборудование, покрытые слоем цементной пыли, после чего сдать под роспись сменщице.

в 1964 году резко снизился уровень жизни после хрущевских реформ. С продуктами у нас положение дел ухудшилось так быстро, что мясо стало недоступно. Оставалось выковыривать свинину из привозных консервных банок тушеного гороха, купленного в магазине, и добавлять в борщ. От борща был запах, не выносимый мною, я затыкала нос, вываливая тушеное мясо с томатом в кастрюлю и убегала из кухни, но мужу борщ нравился. В магазинах совсем пропал белый хлеб, его можно было купить только по карточкам для больных и детей. Лиля получала буханку на детей и отдавала мне половину, так как я из-за начавшейся изжоги не могла есть серый и невкусный хлеб, который выпекали хлебозаводы города.

В силу обстоятельств я не могла претендовать на тяжелую и вредную работу, но выбирать было не из чего и некогда, поэтому отправилась по первому попавшемуся адресу из объявлений: министерство торговли обещало трудоустроить в качестве товароведа на свою базу под названием «Оптпромторг» человека, возможно, с незаконченным высшим образованием, то есть студентку. Я пошла в это министерство.

Забегая вперед, можно сказать, что хотя работа была иногда пыльная, иногда тяжелая, но она мне понравилась, тем более, что место было «хлебное». Заместитель директора Галина Ивановна была добродушный, но весьма педантичный человек. Она быстро ввела меня в курс дел, и мои документы были всегда в порядке и наготове. База есть база, основная деятельность – приход-расход, загрузили-выгрузили.

Мой склад оказался посудным, в котором больше всего было товаров из стекла. Естественно, был и бой стекла, который надо было списывать. Научили списывать несколько больше, чем разбилось (мало ли что через пять минут будет…). Меня сразу же бесплатно обеспечили излишествами – фужерами и рюмками, которые в нашей семье не применялись, так как Володя со школьных лет занимался спортом и принципиально не курил и не выпивал даже на праздниках. Нам обеим с сестрой по завету мамы достались мужья «непьющие и некурящие». Однако от посуды для питейных дел мы не отказывались и покупали для красоты, как и все.

Прошел месяц. Однажды после приглашения сотрудников выпить за здоровье кого-то из юбиляров, я отказалась и поделилась своим положением. Галина Ивановна посерьезнела и пригласила меня утром к ней заглянуть. Когда я зашла к ней в кабинет, она вручила мне незаполненную трудовую книжку и сказала: «Извини, дорогая, но мы не предполагали, что ты через три месяца уйдешь в декрет. Книжку мы тебе не «испачкали». Я поняла, что сделала глупость, поделившись своим положением, но выхода не было, пришлось молча удалиться. Пришлось опять вспомнить бабушкины наказы – не говорить лишнего чужим людям...

...Однако у нас обеих был невероятно трудный год. Сказать, что было мало денег, значит ничего не сказать. Муж мой всегда был на работе, включая выходные дни и тоже до полуночи, чтобы заработать на холодильник и на телевизор. На свои декретные в размере 40 рублей я купила Подольскую ручную швейную машинку, что помогло обеспечить нас необходимой одеждой, пеленками и прочими нужностями. Немного позже я освоила премудрости вязания, что вообще изменило отношение к дефициту одежды, так как дефицита одежды для нас больше не существовало. А вот продукты питания давали много забот. На что и где купить и как доставить домой – эти проблемы были самыми труднорешаемыми. Мечталось перейти на питание только хлебом и молоком, как в деревне, но это был жестокий юмор – молока-то и не было...

Мне с ребенком, лежащим на левой руке, приходилось с утра обойти все нужные магазины, выстоять очередь за овощами, извернуться, подставив колено под малыша, и расплатиться с продавцами, затем принести всё купленное в правой руке. Накормив и уложив спать малыша, долго готовила еду для себя и мужа, стирала вручную и убирала во времянке и около. Много занимала времени вода – принести от крана в ведре, всё намыть и снова вынести и вылить в яму в конце двора. Блюда состояли в основном из борща и салата из помидор. Картофель в Туркмении не растили, его привозили к ноябрю из России, пропаривали и через три дня с привлечением шефов с заводов выгружали из вагонов, направляя большую часть в торговлю и небольшую часть на склады, чтобы зимой обеспечивать больницы, детские сады и воинские части.

Нельзя было многое купить впрок, так как не было холодильника. Не было и детской коляски. Многого другого тоже не было. Сейчас трудно представить, что поесть на стороне было не только не на что, но и негде. Ели всегда дома, за исключением обедов мужа в заводской столовой. Хорошо, что было много помидоров всего по пять копеек за килограмм. Много продуктовых дефицитов решалось за счет избытка помидоров до глубокой зимы. После оптовой осенней поставки картофеля из России он продавался только на рынке, где можно было купить килограмм мяса почти за два рубля и килограмм картофеля за три рубля. Рис стоил восемьдесят копеек за килограмм. После такого сообщения наша мама прислала нам из деревни ящик картофеля, даже обрадовавшись, что все-таки может чем-то нас порадовать.

Топливо. Было очень холодно и сыро, нужно было топить печку-голландку, но нечем и негде было взять топливо. Оказывается, нужно было в гортопе заранее с весны «встать» в очередь на покупку угля или дров. Намекнули там же, что если будет какой-либо звонок сверху, то они готовы… понимая, что в семье ребенок… Я не могла по пустякам беспокоить своих родственников и с утра побежала сама с ребенком на руках в райком комсомола. Меня принял без очереди третий секретарь райкома. Конечно, он стал звонить в гортоп. Угля в запасе не было, и ему предложили саксаул (дрова) с тем, чтобы по прибытии угля из Казахстана привезти и его. Разумеется, я согласилась и поехала на автобусе в гортоп заплатить за саксаул, хотя сама никогда его не видела в виде дров и не представляла, в каком виде его мне привезут… Саксаул привезли на следующий день, и когда его сгрузили – я ахнула: как же его пилят-колют, такой «рогатый»?

Завод «Ашнефтемаш» выпускал вентиляторы для градирен, которые поставлялись нефтеперерабатывающим и другим химическим заводам, а также компрессорным станциям магистральных газопроводов CCCP, и экспортировались в 22 зарубежные страны. Завод выпускал также установки для механизированного слива нефтепродуктов из железнодорожных цистерн.

мне была предоставлена вакансия инженера по научно-технической информации с окладом в размере 90 рублей. Я стала ходить по цехам, знакомилась с их руководителями и заместителями, мастерами и общественными руководителями (парторгами, комсоргами и профоргами), вручала им для ознакомления полученные информационные листки, помечая, кому и когда выдано, с тем чтобы потребовать в срок вернуть и передать другим. Множительной техники тогда не существовало, и всё библиотечное было в одном экземпляре. Завод много выписывал периодических журналов по направлению машиностроения. Что характерно, люди ждали выхода тех журналов, приходили и спрашивали нужный журнал или другую литературу по интересующей теме, и это были далеко не учащиеся-заочники, а были простые рабочие.

Завком профсоюза. Не успев проработать на заводе и полгода, я получила предложение от завкома профсоюза стать секретарем, чтобы оформлять протоколы заседаний и выписки их решений. Это была почетная общественная работа, как и для всех членов завкома, и председателя, который работал на штатной основе.Для меня «нужность» всегда была главнее зарплаты. Завком собирался не часто, данная нагрузка меня не утомляла, однако радовала собственная значимость. Было много совещаний и в райисполкоме, в которых мне приходилось участвовать. Профсоюзная работа крепко меня захватила. Практически она не прекращалась ни на минуту. Где бы я ни находилась, ко мне всегда обращались люди с какими-то вопросами.

старший инженер патентной группы. повысив мой оклад до 115 рублей, они решили возложить на меня функции за всех троих и, вероятно, что-то сократить. Ознакомившись с должностными инструкциями и имеющимися документами, я начала работу по рационализаторской деятельности практически с нуля. При обсуждениях рабочей текучки с Машей у меня возникало желание помочь ей перестроить работу по организации рационализаторского движения на заводе, но была своя занятость и не хотелось ее обижать, показав, что она плохо работает. Теперь же происшедшее назначение меняло ситуацию. Пошла по цехам уже с другой, со своей методологией и предложениями к рабочим.

Я стала приставать к рабочим с расспросами: что он делает и как он это делает? Какие трудности и что могло бы упростить или облегчить его работу? Рационализаторские предложения сыпались как снег на голову, но оформлять их не хотели. Кто-то не умел, кто-то боялся за снижение расценок, кому-то всё это было безразлично… Пришлось самой потрудиться и выработать для каждого типа свою заманилку.

Начала с самых ленивых – пришла к ним с формами-бланками заявок на рацпредложение, заполнила вместе с ними анкетные данные – дальше пошло лучше. Эскизы они норовили нарисовать сами после того, когда услышали, что этот бланк – черновик и что я потом перепишу и перерисую аккуратно и подойду снова, чтобы поставить под ним подпись. За рацпредложения, по которым не пересматривались расценки, рационализатор получал разовое вознаграждение в размере десяти рублей.

Те предложения, которые допускали расчет экономического эффекта, оценивались иначе: первый этап выплаты предусматривал те же десять рублей, второй этап уже после пересмотра расценок предусматривал оплату оставшейся суммы, рассчитанной по методике пропорционально полученной экономии за минусом выплаченных десяти рублей. За первый месяц работы у меня получили по червонцу пять рабочих-рационализаторов.

Если учесть то, что средняя зарплата рабочих равнялась ста рублям, а бутылка водки стоила два рубля восемьдесят семь копеек, то вознаграждение в размере десяти рублей было хорошим подспорьем к зарплате. Сектор интеллигенции, в котором трудились мои родные – сестра и ее муж, – не мог мечтать о повышении своего бюджета. Они по-прежнему жили скромно, постоянно повышали свой квалификационный уровень, отдавая себя полностью обществу и незаметно от всех растили своих детей, ориентируя на безусловное получение высшего образования..

Далее от рационализаторов на заводе не было отбоя. Меня стали приглашать на совещания в республиканский Совет ВОИР, ему тоже заводские отчеты и показатели повышали имидж и премии. Меня научили использовать ежеквартально начисляемые ВОИРом заводу премии за рационализаторскую работу. Прикинула, сколько могут написать мне, если я организую получение премии за рационализаторскую деятельность директору завода, парторгу и председателю завкома профсоюза по сто рублей. Оформила соответствующие письма в ВОИР и соответственно в райком партии на директора и парторга с перекрестной подписью[5] и республиканский совет профсоюзов (ТСПС) на профорга за подписью директора и парторга.

Когда с проектами таких писем зашла к директору, он сначала недоверчиво взглянул на меня: а разве это возможно? Я уверенно сообщила: деньги поступили, они наши, и мы ими распоряжаемся. Но нужнό согласование на премирование руководства, оно и подготовлено. Согласует райком и ТСПС или нет – это будет известно после.

Нарушений нет никаких в том, что мы ходатайствуем. Пообещала подготовить проект приказа о премировании инженерно-технических работников по итогам квартала. Всё получилось, как наметила. О согласовании премии в райкоме и ТСПС мне сообщил сам директор и попросил принести ему проект приказа на премирование. В приказе я поставила по пятьдесят рублей всем «главным» участникам этой работы: Пешкову, всем главным (инженеру, технологу, конструктору и механику), а остальным кураторам – с убыванием по арифметической прогрессии. Не вписала себя, переживая, а догадается ли, что меня в списке нет? И если не догадается, то как спросить?

Однако первое, что сделал директор – молча своей рукой дописал мою фамилию, проставив размер премии пятьдесят рублей. Я облегченно выдохнула, укорив себя, что плохо о нем подумала. Так и повелось каждый квартал по мере поступления денег по линии ВОИР.

Я делала много расчетов по получению экономического эффекта от внедрения рацпредложений, которые требовали более глубоких познаний по нормированию материальных ресурсов, их стоимости и экономики труда и заработной платы. С трудом и заработной платой было проще – у Пешкова в отделе был полный шкаф со справочниками,[6] и я пользовалась ими при расчетах. С материально-техническими ресурсами было сложнее. Все расчеты норм расхода материалов на единицу продукции и годовой объем выполняло технологическое бюро по нормированию материально-технических ресурсов, руководимое Валентиной Яценко. Расчеты норм отправлялись на утверждение в Минхимнефтемаш СССР[7]. Тем не менее пришлось подружиться и «дружить отделами», так как нужно было постоянно вместе выполнять расчеты по нормированию расхода материальных ресурсов по результатам рационализаторских предложений.

Производственно-диспетчерский отдел По цехам я пошла уже в новом амплуа – сначала инженером-технологом ПДО, а потом старшим инженером-диспетчером, затем и заместителем начальника производства завода. Это была другая работа – взрослая, в отличие от технической библиотеки и рационализаторских предложений.

Нельзя было принимать ошибочные решения, так как от моих решений зависело выполнение ежемесячного плана производства по выпуску установленного количества каждого типа вентиляторов , предназначенных для охлаждающих воду градирен химических и энергетических производств, других установок для нефтехимической и химической промышленности.

Каждый день с утра я бежала на погрузочно-разгрузочную площадку транспортного цеха, чтобы увидеть, отгрузили ли вчерашние полувагоны и платформы с нашей продукцией и поданы ли новые, пустые – и сколько. На ходу определялась с объемом очередной отгрузки и шла в цеха организовывать межцеховую кооперацию узлов, деталей и комплектующих. Чуть позднее по уже пройденному мною маршруту дефилировали более высокопоставленные заводские кадры – директор, заместитель директора по снабжению и сбыту, начальник производства, парторг и председатель завкома. За ними семенил начальник транспортного цеха.

Затем шли в кабинет директора на планерку, после чего уже в своем кабинете начальник производства проводил оперативное совещание с начальниками цехов и отделов. Озадаченный директорской планеркой начальник производства допрашивал каждого из присутствующих о том, что им спланировано на сегодня и поправлял по мере несовпадения с задачами отгрузки. Чаще всего планы цехов совпадали с задачами руководства, так как я успевала до оперативки сориентировать их на конечный результат по отгрузке. . При недостаточном количестве поданных полувагонов и платформ цеха перестраивались на изготовление запчастей и товаров народного потребления, введенных в состав главных показателей в начале 80-х. Премии давали за выполнение валовой продукции, отдельно за выполнение плана по экспорту, новой техники и товаров народного потребления.

Конечно, мы были заинтересованы в выполнении всех показателей, но особенно – по экспорту и новой технике. Кроме размера премии это был профессиональный рост и престиж предприятия, чем в советское время очень дорожили. Директор стал направлять меня в командировки для решения вопросов управленческого характера, убедившись, что знание технологии производства стало для меня хорошим подспорьем в деле убеждения руководителей других заводов войти в наше положение и помочь нам решить тот или иной вопрос в части выполнения плана завода и министерства за счет поставки комплектующих или других поставок.
Tags: 60-е, 70-е, 80-е, быт, жизненные практики СССР, инженеры; СССР, мемуары; СССР, противоречия СССР, профсоюз, сельхозработы, химия, хлопок
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment