jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Логинов Святослав Владимирович. Как я охранял природу 2

Полупроводниковое производство не зря предъявляет жёсткие требования к чистоте. Сядет пылинка на кремниевый диск, подготовленный к фотолитографии, и будет испорчена не только та схема, на которую попала зловредная грязь, но и десяток соседних схем будут иметь искажённые характеристики. Так что даже у проклятых буржуинов 95% готовых БИС'ов уходит в брак. И вот в чью-то светлую голову пришла мысль: если почти вся продукция идёт под пресс, то нельзя ли на этом погреть руки? Среди десятков технологических операций есть и процесс золочения. Выделить следовые количество золота из бракованных БИС'ов не смогли даже экономные японцы, но отечественные умельцы решили эту проблему гораздо проще. Раз золото не выделить из схемы, то его просто не нужно пихать туда. И вот, в доброй половине заготовок операцию золочения стали пропускать, а "готовое" изделие отправлять под пресс, минуя ОТК. Зато те схемы, на долю которых золочение досталось, считались исправными, если показывали результат хотя бы отдалённо напоминающий рабочий.

Вот вам и ответ, почему отечественная "Искра" была хуже зарубежного аналога. Любопытно было бы узнать, почему наши холодильники, телевизоры, магнитофоны уступали зарубежным...

А в таинственной гальванике по выходным дням доверенные люди гнали ювелирку, которую сбывали где-то на чёрном рынке. То есть, получается, что многоэтажный кирпич на углу Левашовского и улицы Ленина работал впустую и бесцельно сливал кислоты. К понедельнику ванны золочения успевали остыть, так что бритоголовый начальник участка с полным основанием говорил, что никто здесь не работает.

Разумеется, никакой плавиковой кислоты в ваннах не было, просто начальник не мог допустить, чтобы я зачерпнул полную кружку раствора золота. Не хочется представлять, что было бы со мной, если бы я явился за пробой вторично, с полихлорвиниловым стаканчиком.

От ванн золочения тоже есть стоки, причём содержат они цианиды. А цианистый калий -- не та вещь, которую можно безнаказанно сливать в канализацию. СЭС анализы на цианиды делает и ежели вдруг обнаружит их в стоках, то молчать не будет. Поэтому перед криминальным руководством ГСКТБ встала проблема нейтрализации циансодержащих стоков. Любой химик скажет, что проще всего этого добиться с помощью солей железа. Образуется безобиднейшая берлинская лазурь, которую в сточной воде никто не сможет обнаружить. Именно для этого, а вовсе не для травления шильдиков регулярно закупались бочки с хлорным железом. Во время работы ванн золочения концентрированный раствор хлорного железа десятками вёдер выливался в соседнюю раковину, так что ещё в сливной трубе все цианиды уничтожались.

Однако одно нарушение немедленно влечёт за собой другое, которое требует новых мошеннических проделок. Конечно, железо это не цианид, СЭС смотрит на превышение по железу сквозь пальцы. Но это при условии, что сброс железных солей нерегулярен и не слишком велик. А что делать, если хлорное железо сливается сотнями килограммов? Но и здесь жулики нашли блестящий выход.

Старый заводской корпус стоит спина к спине к Институту Особо Чистых Биопрепаратов. Оба здания дореволюционной постройки и имеют общий подвал, разделённый кирпичной перегородкой. И вот однажды ночью диверсанты из ГСКТБ разобрали перегородку, врезали трубу в институтскую канализацию, а затем замуровали пробитое отверстие. И все стоки начали уходить в коллектор НИИОЧБ.

Года два спустя я встретился с одним из своих одноклассников, который работал в Биопрепаратах. Я спросил его, не слыхал ли он что-нибудь о сбросах железа в канализацию института. И тут всегда спокойный и флегматичный Коля закричал. Оказывается, проверки являлись в НИИОЧБ чуть не каждый день. Институт ежемесячно штрафовали, директор издавал приказы один грозней другого, все соли железа в лабораториях были изъяты и хранились в сейфах вместе с драгоценными металлами. И всё же ничто не помогало. К концу недели содержание железа в стоках казалось уже приближается к норме, но, хотя все работы в выходные были строжайше запрещены, в понедельник анализ показывал превышение ПДК по железу в десятки тысяч раз. И во всём институте не нашлось любопытного человека, который бы прошёлся по канализационной системе и выяснил, откуда льётся зловредный раствор.

К июню 1983 года следствие по делу ГСКТБ "Счётмаш" было закончено. Юрий Владимирович Андропов к тому времени управлял страной, не приходя в сознание, так что дело это как и многие ему подобные старались спустить на тормозах. Хохлов не был арестован, а ограничившись подпиской о невыезде, жил на даче, где вволю мог укреплять здоровье, занимаясь спортом на свежем воздухе.

В тот день, на который было назначено слушание дела, Хохлов поднялся необычно рано и, видимо, решил заняться спортом. Например, потаскать штангу или поплавать в соседнем озере. Не зная, что выбрать, директор остановился на обоих вариантах вместе. Неожиданно оказалось, что плавать со штангой занятие непростое, директору стало нехорошо с сердцем, и он утонул. Во всяком случае, осиротевшим работникам "Счётмаша" объявили, что у Хохлова случился во время купания сердечный приступ. Шёпотом рассказывали о двух блинах от штанги, которые этот приступ вызвали.

Профессиональные детективщики могут здесь пойти двумя путями. Любитель сопливых мелодрам будет живописать душевные переживания и внутренние монологи лирически-криминального героя, в ту минуту, как он со штангою под мышкой "изменившимся лицом бежит пруду". Автор, склоняющийся к боевику опишет мордоворотов, волокущих к озеру слабо упирающегося директора. Оба выжмут из читателя слезу, сорвут аплодисменты и гонорары. Но я не детективщик, я не знаю, как именно помирал проворовавшийся директор, и знать это мне совершенно не интересно.

Всё, начиная с крупного воровства и кончая мелкими нарушениями, списали на утонувшего, репрессии не коснулись ни верхов, ни рядовых исполнителей. Дело было закрыто в связи с гибелью обвиняемого. Осталось добавить, что я, по рекомендации инспектора рыбнадзора был принят начальником бюро охраны окружающей среды одного из ленинградских заводов, то есть, единственный из участников этой истории пошёл на повышение.

Очень хотелось бы вслед за классиками сказать, что "это уже совсем другая история", однако, увы, жизнь словно школьный ментор, учит нас чередой унылых повторений, о чём и будет рассказано ниже.

Я с благодарностью отказался от предложенной должности и устроился грузчиком в ближайший универсам. И вот это уже действительно совсем другая история."
(Логинов Святослав Владимирович. Мои универсамы. Записки грузчика. https://jlm-taurus.livejournal.com/92936.html)


"Действие второе. DEJA VU. Умный человек Карл Маркс однажды сказал, что история не просто повторяется дважды, но первый раз это происходит как трагедия, а второй -- как фарс.

"Один из ленинградских заводов", куда я был принят большим начальником, некогда носил название "Русский Рено", а ныне он скромно именуется "Завод имени Климова". Во все времена это был моторостроительный завод, в начале прошлого века именно там смастерили броневик, помнящий тепло ленинских пяток. Сейчас на заводе делают вертолётные моторы, и это очень большой секрет, известный, кажется, всем и всякому. Вертолёт это тебе не броневик, с него речуги не толкнёшь, поэтому сегодня бывший "Русский Рено" опасности для общества не представляет. И, конечно же, такого разнузданного воровства, как в гражданском "Счётмаше" на военном заводе быть не могло, так что любители дюдиков могут дальше не читать, фарсы, как известно, пишутся для любителей анекдотов.

Должность моя теперь называлась: "Начальник бюро охраны окружающей среды" и подчинялся я непосредственно главному энергетику. В ведение моё входили не только стоки, но и выбросы в атмосферу. Впрочем, повторю, никакой уголовщины за заводе не было, старенькие очистные работали со скрипом и авариями, но всё-таки без помощи метлы. Устаревшие циклоны местами проржавели до дыр, но как могли улавливали вредную пыль, а когда один из циклонов упал от старости, его даже заменили, на что я, честно говоря, не рассчитывал.

Вообще мой природоохранный пыл к тому времени угас, я был исполнен скептицизма, завод рассматривал только как место, где получают зарплату, а будущее связывал с литературой. Любопытства, впрочем, не потерял и с удовольствием лазал не только по крышам, где стояли подведомственные циклоны, но и в цеха заглядывал, те, в которые меня пускали. А пускали не везде, ибо завод был военный. Удивительное дело, в цех вход по пропускам, а по крыше я брожу, как у себя дома и, если вздумается, могу по составу выбросов составить полное представление о том, что делается под моими ногами.

Были среди циклонов пара штук, привлекавших особое внимание. Пыль, которая скапливалась в них, не выбрасывалась, а тщательно собиралась и сдавалась на переработку, причём учёт вёлся весьма строго. Вот в этот-то цех я и отправился, поглядеть, как вырабатывается столь драгоценная пыль.

Внутрь я попал беспрепятственно и, следуя вдоль вытяжной трубы, скоро оказался возле огромнейшего шлифовального станка. Что-то тонко цикало, посверкивали искорки, ничтожные по сравнению с махиной станка, мощно гудела вентиляция, унося наверх мою дражайшую пыль. Перед станком стоял рабочий, казалось сошедший с плаката "Мой завод -- моя гордость". Хорошее, не пропитое лицо, прямой взгляд, щёточка седых усов. Человек этот работал, серьёзно и без дураков. То он приникал к окуляру двухтубусного микроскопа, то, приостановив движение станка, мерял что-то микрометром, то просто, прищурив глаз, оценивал своё творение, так что сходу вспомнилось лесковское "у нас глаз так пристрелявши". Замерев, я следил за этим священнодействием. Наконец мастер остался доволен. Выключив станок, он снял деталь, не рукой, боже упаси, а бархоткой. Уложил её в гнездо лакированного, фланелью выстланного ящичка, закрепил в магнитных держателях новую деталь, и производственный процесс возобновился. И видно было, что так продолжается уже не один день, поскольку рядом на поддоне стояла высоченная стопка таких же лакированных ящичков.

А затем вся идиллия была грубо нарушена. Раздалось громыхание и в проходе показались двое знакомых работяг из службы главного энергетика. Именно они после письменных напоминаний неохотно чистили циклоны и вывозили накопившуюся пыль: бросовую -- на свалку, дорогую -- на переработку. Один из мужиков катил тележку, на которой стояли четыре ящика из-под картофеля. Остановившись возле станка, работяги принялись открывать ящички и с грохотом ссыпать лежащие в гнёздах детали. -- Куда вы это? -- в ужасе спросил я. -- На помойку, -- последовал ответ. -- Лишних понаделали...

Грохот стоял немилосердный, но усатый герой производственного романа и ухом не повёл. Он продолжал ловить микроны. С этой секунды его деятельность наполнилась для меня особым идиотским смыслом. Вот так равнодушно взирать, как уничтожаются результаты многодневного труда...

Сейчас, когда я слышу, как нынешние старики ругают нищенские пенсии, говоря, что они всю жизнь горбатились и ишачили на производстве, я всякий раз вспоминаю этого трудягу. Ведь это его будущая пенсия в картофельных ящиках отправлялась на свалку. И мне хочется сказать: "В том-то и беда, что все ишачили, горбатились и никто не работал. Горбатятся верблюды, ишачат ослы, а им на старости лет полагается не пенсия, а живодёрня. Вы получили свою живодёрню, чем же вы не довольны?" И я тоже хорош! Собирать пыль, содержащую какой-то процент жаропрочного хромомолибденового сплава, в то время как сами детали десятками тонн вышвыриваются на Парнасскую свалку...

С тех пор я стал внимательно присматриваться к деятельности знакомых пропойц, и обнаружил, что завод значительной частью работает на заполнение помойки. Вывозились застывшие потёки магния из литейки (Ох, сколько проблем создал мне этот магний впоследствии, когда я работал учителем химии, а ученики, чувствовавшие себя на свалке как дома, тащили оттуда магний целыми рюкзаками!), выбрасывались детали из нержавейки (подотчётная стружка сдавалась на переплавку, а готовые детали шли на выброс!), уничтожалось ещё что-то, неясного предназначения, но явно стоящее немалых денег. Бодро и целеустремлённо страна производила свою грядущую нищету. Старенький самосвал, предназначенный для вывоза мусора, ни дня не простаивал без дела.

Однажды я увидел, как в самосвал грузятся странные металлические штабики. Диаметром около десяти сантиметров и длиной почти два метра эти железяки, казалось бы, можно двигать лишь краном, однако знакомые молодцы довольно легко ворочали их вручную. Подойдя, я попытался приподнять один из штабиков и был поражён его лёгкостью. Это был титан. Я не выдержал и пошёл к главному энергетику Валентину Константиновичу Клюшкину. Валентин Константинович в ту пору недавно отметил шестидесятилетие, он собирался на пенсию и был добр и разговорчив, так что на свой вопрос я получил развёрнутый ответ. Оказывается, титан заводу вовсе не нужен, в производстве вертолётных моторов он не применяется. Заводу нужна нержавеющая сталь, но даже выделенные лимиты получить удаётся далеко не всегда. А если лимиты не будут выбраны, то на будущий год их урежут; существовала в советские времена такая практика. А титан шёл по той же графе, что и нержавейка, так что в те годы, когда нержавейку добыть не удавалось, завод добирал остатки ненужным ему титаном. Титановые штабики складывали у стенки, где он и лежал без дела. Через двенадцать лет его списывали, хотя ничего ему за это время сделаться не могло. Но и списанный титан было некуда девать. "Вторчермет" его не принимал, ибо это не железо, "Вторцветмет" -- тоже, поскольку титан стратегический материал и без соответствующих документов принят быть не может. А получать соответствующие документы -- значит, объяснять, чего ради завод приобрёл этот самый стратегический материал.

-- На свалке его тоже не принимают, -- огорчённо рассказывал Клюшкин, -- но за пол-литра спирта охрана пропустит самосвал и позволит высыпать без документов. А там пусть разбираются, что это за титан и откуда он взялся.

Года четыре спустя, когда я учительствовал в одной из школ Выборгского района, любящие ученики взяли меня с собой в культпоход на свалку. Там я увидал горы турбинных лопаток от секретных вертолётов, россыпи нераспакованной химической посуды, по которым неспешно ползал бульдозер, и знакомые титановые штабики, сложенные поленницей выше человеческого роста. Управление вторичными ресурсами столкнулось с той же проблемой, что и завод: титан не гниёт и не ржавеет, а девать его некуда -- стратегическое сырьё, будь оно неладно! И накопилось его за последние десятилетия видимо-невидимо...

Последний раз я видел этот титан по телевизору. В стране уже вовсю бушевала перестройка, и господин Невзоров ведущий передачи "600 секунд" создавал себе имя, раскручивая титановый скандал. Партия титана была задержана на таможне, его пытались вывести за границу под видом лома чёрного металла. Невзоров очень старался разузнать, где были украдены стратегические материалы, а они вовсе и не были украдены. Предприимчивые импортёры просто купили его на свалке по цене и по документам металлолома.

Впрочем, всё это будет потом, а покуда помоечное производство забирало лишь малую долю моих усилий. Львиную долю времени отнимали отчёты перед различными контролирующими организациями. Охрана природы по-советски состояла преимущественно из писания многочисленных бумаг. Контролирующих организаций насчитывалось семнадцать штук, так что я сегодня не могу даже припомнить их все. Самые чудовищные бумаги присылал для исполнения "Гипроавиапром" (сокращённо ГАП), бывший в министерстве авиационной промышленности головной организацией по охране природы. Находился ГАП в городе Куйбышеве, меня до сих пор корёжит, когда я слышу этот топоним, и я искренне рад, что городу на Волге вернули исконное, не запятнанное головотяпством имя.

Чего стоила хотя бы "Методика расчёта вредных выбросов в атмосферу", засекреченный документ объёмом в двести пятьдесят страниц плотного машинописного текста. Текст был переполнен опечатками, грамматическими ошибками (до двадцати штук на страницу!) и математическими формулами, в которых я, как ни силился, ничего не мог понять. Конечно, я всегда был не в ладах с математикой, но боюсь, что и математик не сможет ответить, как следует брать интеграл по постоянной величине и получать при этом некие значащие величины. Как жаль, что у меня не было ни одного знакомого шпиона, я подарил бы ему этот секретный манускрипт, после чего половина сотрудников ЦРУ померла бы от смеха, а прочие навеки зареклись бы вынюхивать военные тайны моей родины!

"Методику" я засунул в стол и постарался забыть о ней. К тому времени я уже стал законченным бюрократом и знал, что девяносто процентов бумаг, направленных для исполнения, исполнять вовсе не нужно, пройдёт время, и они изноют сами собой. Однако, в данном случае подобного не произошло. Через месячишко раздался междугородний звонок и гневный женский голос вопросил, почему я до сих пор не ответил на их письмо. Я ответил, что никакого сопроводительного письма в бандероли с методикой не было, так что методику я всего лишь принял к сведению.
-- Там в самой методике всё написано! -- продолжала напирать куйбышевская дама.

Тогда я просто сказал, что моего университетского образования оказалось недостаточно, чтобы разобрать весь этот бред. -- Да чего там разбирать! -- голос дамы излучал презрение. -- Откройте страницу двести сорок шестую! -- Ну, открыл...
-- Найдите приложение номер семнадцать. -- Есть там такое. -- Заполните графу четыре и срочно пришлите нам. А больше вам ничего и разбирать не нужно. -- Тогда зачем вы присылали мне весь этот труд, не проще ли было выслать одну графу?
-- А это уже не ваше дело! -- в трубке загудели сигналы отбоя.

Пожав плечами, я принялся разбираться, что же это за таинственная четвёртая графа, и с удивлением обнаружил, что мне предлагают выслать обычные данные по выбросам в атмосферу, просто в отличие от ежегодного отчёта там стояли не тысячи тонн в год, а граммы в секунду. Поскольку единственные цифры, которыми я мог оперировать, были данные проведённой два года назад инвентаризации, то я и принялся отталкиваться от этих чисел. Перевёл тысячи тонн в граммы, посчитал количество рабочих секунд в году (какой бред, ведь с учётом коэффициента сменности считал!) и получил переводной коэффициент. Затем набрал куйбышевский телефон и, услыхав знакомый голос, спросил: -- Есть у вас мой ежегодный отчёт?
-- Да, вот он передо мной на столе лежит. -- Найдите в нём первую графу, каждую цифру в ней умножьте на девяносто две целых и шесть десятых, результаты перепишите в вашу четвёртую графу и перестаньте валять дурака!
Теперь уже я бросил трубку, не дав куйбышевской дуре сказать последнее слово.

Неудивительно, что в таких условиях я быстро и полностью потерял всякий интерес к работе. Больше всего мне хотелось не париться на проклятом заводе, а сидеть в библиотеке или архиве и собирать материал о нелёгких взаимоотношениях замечательного русского химика Николая Соколова с его давним врагом и соперником Дмитрием Менделеевым. И я нашёл способ, как делать это в рабочее время.

Особое место в природоохранном бумаготворчестве занимали ежеквартальные отчёты, которые нужно было посылать в головную организацию, предварительно согласовав их с "Водоканалом", "Бассейновой инспекцией", "Газовой инспекцией" и региональным "Статуправлением". И вот, когда подходила пора отчётов, я, появившись с утра на работе, отмечался у табельщицы, громко объявлял: "Я поехал в Статуправление!" -- и уходил в библиотеку. На следующий день история повторялась. Затем я два дня гулял в "Бассейновую" и так далее по списку. Раз в три месяца восемь дополнительных выходных -- это не так мало, но, в конце концов, это надоело моему начальнику. Валентин Константинович человеком был прямым и посему без обиняков объявил мне, что, по его мнению, я прогуливаю работу, ибо согласовать отчёт -- дело двадцати минут, а никак не двух дней.

К подобному разговору я был готов и потому предложил главному энергетику поехать в "Водоканал" вместе со мной и на деле доказать, что нет ничего проще согласования природоохранных документов. И Клюшкин на свою голову согласился.

На следующий день в пол-одиннадцатого мы уже были на улице Красной Конницы, сидя в самом хвосте длиннейшей очереди. К пятнадцати часам мы проникли в кабинет, где вёл приём товарищ Слосман (даже не знаю, какую должность он занимал в сложной иерархии "Водоканала"). Дальнейшее напоминало дурную кинокомедию со швырянием тортов и падением мордой в грязь. От отчёта не осталось камня на камне, всякая цифра была оспорена и объявлена подтасовкой, а весь отчёт полной глупостью, если не преступлением.

-- Да как же это недостоверные цифры?.. -- негодовал Клюшкин. -- Мы инвентаризацию сбросов производили, хозспособом, шесть тысяч уплачено, а вы говорите недостоверно! -- Когда проводилась инвентаризация? -- В позапрошлом году. -- Не годится. Нужно ежеквартально. Когда мы выходили из кабинета, на Клюшкина было жалко смотреть. Губы его тряслись, и весь он словно стал ниже ростом. -- Где же я возьму каждый квартал по шесть тысяч на инвентаризацию? -- растерянно твердил он. -- Валентин Константинович, успокойтесь, -- сказал я. -- Завтра я снова поеду в "Водоканал" и опять пробуду там целый день. И согласование я вам привезу, хотя в этом отчёте не будет изменено ни одной цифирьки.

Скорей всего, Клюшкин остался в убеждении, что я прогуливаю эти восемь дней, но поскольку согласование я привёз, то он благоразумно решил, что дешевле давать одному из сотрудников по восемь отгулов раз в три месяца, чем ежеквартально проводить инвентаризацию. Многоопытный начальник был прав, я действительно прогуливал работу, правда, не восемь, а лишь семь дней. Один день уходил на то, чтобы согласовать отчёт во всех четырёх инстанциях, разбросанных по разным концам города. Как я это делал, я расскажу в самом конце истории, а догадливый читатель пусть покуда поломает голову.

Между тем куйбышевский ГАП продолжал свою архиполезную деятельность. На мою голову свалилось новое безумное и совершенно невыполнимое распоряжение.

Охрана природы по-советски состояла, в полном соответствии с ленинскими словами, из учёта и контроля. Сбрасывать дозволялось что угодно, куда угодно, реально ничего не улучшая, но учитывать вредные сбросы было первейшей обязанностью предприятия. И вот чей-то извращённый разум придумал для этого гениальнейший ход. Рассуждал он следующим образом: инвентаризация источников вредных выбросов на всех предприятиях министерства проведена, то есть, мы знаем, сколько грязи в секунду вырабатывает каждый механизм. Ежели где существуют очистные, то известен и их КПД. Значит, мы знаем, сколько грязи в секунду выделяет в атмосферу каждый источник (вот зачем потребовались секунды, в таинственном приложении номер семнадцать! Куйбышевский ГАП шаг за шагом приближался к осуществлению своей идеи). Теперь осталось что? -- совершенно верно, узнать, сколько секунд в году работал каждый источник, и мы с непредставимой точностью узнаем сколько выброшено в атмосферу пыли, сернистого ангидрида и прочих прелестей. Задачка, как видим, для пятого класса... если решать её на бумажке. А вот на практике, увы, она нерешаема в принципе. Тем не менее, как поётся в песне, "мы рождены, чтоб сказку сделать", и сказка была сделана. Называлась она совершенно не сказочно: "Форма №..." -- а далее шёл цифровой и буквенный индекс, что-то вроде ЦН-12 -- не помню точно, но думаю, не будет слишком сильным отхождением от истины называть её так. Пусть будет "Форма № ЦН-12".

Форма эта представляла собой толстый журнал четвёртого формата. Таковой журнал следовало положить возле каждого источника загрязнений и отмечать в нём число, час и минуту включения механизма, а также его выключения. Делать это должны были сами рабочие, на мою долю выпала обязанность следить, чтобы всё делалось правильно и в срок, а также обсчитывать все данные, сводить их в общие таблицы и отсылать трудолюбивым кретинам из Куйбышева. Оставим в стороне тот незамысловатый факт, что ни один рабочий не станет делать этих дурацких записей, подойдём к делу чисто формально. Моторостроительный завод имени Климова -- завод механический, источников вредных выбросов в атмосферу на нём около восьмисот, причём более полутысячи это точильные круги, выбрасывающие в воздух абразивную и металлическую пыль.

Я не поленился и сделал хронометраж. Выяснилось, что рабочие подбегают подточить свой инструмент достаточно часто. С учётом полуторасменной работы каждый круг ежедневно включался около сорока раз. Умножаем на пятьсот и получаем сорок тысяч записей в день (не забываем, что, выключив круг, рабочий снова должен был взять карандашик и сотворить вторую запись). Если принять, что в году у нас двести пятьдесят рабочих дней, то получим десять миллионов записей. Чтобы записать всё это потребуется около десяти тысяч журналов, то есть, пятнадцать тонн бумаги в год. В соответствии с нормами, для ручного обсчёта подобного массива чисел, завод должен был принять на работу дополнительно шестнадцать сотрудников.

Всё это я изложил письменно, отпечатал на фирменном бланке и отослал в министерство. Причём я не оспаривал разумность введения формы, я всего лишь просил выделить заводу лимиты на бумагу (пятнадцать тонн в год) и штатные места для сотрудников, которые будут всё это обсчитывать. Очень хотелось бы краешком глаза глянуть на физиономию чиновника, читавшего мою безумную цидульку. Впрочем, никакого ответа из министерства не последовало.

Служба ни шатко, ни валко, шла своим чередом, анализы делались, замеры проводились, вывозились на свалку отходы и готовая продукция, ремонтировались циклоны, латались старые очистные и потихоньку проектировались новые, которые должны были потреблять не дефицитную соду, а известь-пушонку. Приходящие циркуляры я клал под сукно или же лениво отбрехивался. За два года я стал настоящим бюрократом и мастером отписок. На подобное исполнение обязанностей уходило часа полтора в день, остальное время я мелким почерком (чтобы коллеги через плечо не прочитали) писал фантастические рассказы. И, конечно же, сюда следовало приплюсовать двадцать восемь прогулов, которые позволялись мне, благодаря ежеквартальным отчётам.
Tags: 80-е, Обвор литературы, СССР, жизненные практики СССР, инженеры; СССР, мемуары; СССР, экономика СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments