jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Клушанцев Павел Владимирович. Кинооператор, кинорежиссер, сценарист, писатель

"Создатель познавательных фильмов, вызывавших огромный зрительский интерес во всем мире. Совместил научно-популярное кино с научной фантастикой. Считается родоначальником этого жанра в мировом кинематографе. Автор около трехсот изобретений, новых кинотрюков, технических приспособлений, методов и приемов комбинированных съемок, многие из которых заимствованы всемирно известными режиссерами и продюсерами..."

Источник: http://publ.lib.ru/ARCHIVES/K/KLUSHANCEV_Pavel_Vladimirovich/_Klushancev_P.V..html

...Мать сняла комнату на Фонтанке, 75 (около Гороховой улицы). Неплохая 20-ти метровая комната, окнами на Фонтанку. Там мы прожили 14 лет. Здесь совершенно изменился наш образ жизни. То, что я перешел уже в четвертую школу, не беда. Я быстро сошелся с новыми ребятами. Важно другое — мать перестала получать зарплату. На что жить? Она обратилась за помощью к своим четырем братьям. Они посовещались между собой и обещали давать ей ежемесячно по 10 рублей каждый. Давали, но не аккуратно и не все. Надо было зарабатывать. Мне было 14 лет, мать никакой специальности не имела.

Этот момент моей биографии можно считать переломным. Детство кончилось. Я понимал, что с детскими развлечениями теперь покончено, все, что я смогу делать, должно быть направлено на заработки. К счастью, я многое уже умел делать своими руками. Вывод был однозначный — буду помогать матери, а если смогу, то и кормить ее.

После нескольких проб мать научилась шить матерчатую обувь. Женскую, для дома и для сухой погоды. Материалом служили куски более-менее прочных тканей, а подошву она делала веревочную. Фасоны были самые разные. От «тапочек» и «лодочек» на плоской подошве, до туфель на каблуках и ботинок на шнуровке. Конечно, все это происходило с моей помощью. Я делал из березовых поленьев колодки и каблуки. В магазинчике на Садовой, где продавалась разная мелочь для сапожников, покупал обрезки кожи, из которых делал задники, стельки и набойки. А если обувь была со шнуровкой, то ставил на нее «колечки», в этом же магазинчике купленные. Постепенно выросло и число заказчиков, преимущественно пожилых людей. Обувь эта была очень удобна, дешева. Ноги в ней не уставали. Купить же заводскую, кожаную обувь было в то время непросто, а многим и не по средствам. Постепенно основным источником средств для жизни стал мой труд, хотя совмещать его с учебой в школе, а затем и техникуме было трудновато. Как же я зарабатывал в те годы?

Было, например, обыкновенное репетиторство. Приходила скромная девочка с зажатым в кулачке полтинничком и я объяснял ей как решать заданные на дом задачки и примеры по математике. Кроме того, я проводил электрические звонки в квартирах, переплетал старые книги и комплекты журналов. Научился даже переплетенное обрезать и делать золотой обрез.

Я ремонтировал мебель — расшатавшиеся стулья, незакрывающиеся шкафы и тому подобные мелочи. Но делал и крупные работы. Так, однажды, меня попросили «укоротить диван», так как он не помещался в отведенное для него место. Укоротил. Даже обеденный стол один раз сделал.

Заниматься столярными работами приходилось, конечно, в той же комнате, где мы жили. Поэтому рабочий стол и часть комнаты рядом с ним вечно были в опилках и стружках. Материал — доски — покупал на лесоторговой базе, не то в Кировском, не то в Московском районе. На плечах нес через весь город, распиливал во дворе, потом заносил домой и там обрабатывал. Делал на заказ полочки, табуретки и т. д. Изготовил себе деревянный токарный станок, приводимый в движение педалью от ноги. Он позволял вытачивать из дерева небольшие изделия. На нем из березы, иногда из груши, я точил шахматные фигурки. Заливал их у основания свинцом для устойчивости, подклеивал снизу суконку. Продавал комплектами. Один такой комплект у меня сохранился. Работал я и для организаций. Так, для одной из школ сделал комплект разных геометрических фигур для демонстрации ученикам.

Очень много было работ чертежно-графических. Писал плакаты, рисовал диаграммы, таблицы и всякие схемы для лекций в институтах. Очень большая и длительная работа была для НОТ («Научная организация труда»). Я делал для них десятками нечто вроде палитр художников — планшетки с зажимами для листа бумаги и секундомера. Сотрудники НОТ часами стояли с этими «палитрами» около рабочих и записывали по секундам и минутам на что у них в течение дня уходит время.
Фанеру целыми листами таскал с тех же лесоторговых складов. Тяжелое это было занятие! Всевозможные инструменты и металлические изделия покупал на Александровском рынке — огромной барахолке, находящейся между Садовой улицей, проспектом Майорова и Фонтанкой. Там можно было купить абсолютно все, от любых инструментов до кур и свиней.

Наиболее крупными и престижными моими работами были макеты для Военно-санитарного музея. Я сделал для них три макета и все они были в музее выставлены. Все мои заработки вместе взятые составляли более половины нашей с матерью доходов. Не голодали, но на одежду, конечно, не оставалось. Я носил обноски со своих дядей, мать донашивала оставшееся от прошлых времен, чинила, перешивала.

...в институт не попал. Но, полагаю, не прошел бы и со сплошными пятерками. В анкете я не скрывал, что отец был врачом, а мать из дворянской семьи. В те годы это было несмываемым пятном на человеке. Такой исход я предвидел и потому заранее подал копии документов в Ленинградский фото-кинотехникум, на факультет кинооператоров. Не потому, что кино меня тогда интересовало. Просто техникум был близко к моему дому, а кинотехника, это все же техника. Здесь тоже не все прошло гладко. Экзамены я сдал успешно. Но вот медицинская комиссия меня забраковала: физически не пригоден для работы кинооператором.

Дело в том, что в последнем классе школы я заболел костным туберкулезом. До этого я был весьма спортивным мальчишкой. Хорошо бегал, высоко прыгал, занимался на снарядах, играл с мячом. Поэтому записался в спортивную школу. Но, успев позаниматься там всего полгода, сильно простудился и оказался в больнице с жесточайшим эксудативным плевритом, который осложнившись перешел в костный туберкулез грудной кости. Болел потом до 24-летнего возраста. Пришлось уговаривать комиссию. Доказывать, что кино — моя мечта с детства. Поверили. Приняли.Стрелка была переведена и я покатился по рельсам советской кинематографии.

Итак, техникум! С каким теплым чувством воспоминаю я три с половиной года учебы в этом заведении. Высшем, хотя и именовавшимся тогда средне-техническим. Там готовили высоко квалифицированных специалистов с хорошим инженерным образованием. Мы проходили высшую математику и сопротивление материалов, ограническую химию, физику, электронику и множество других дисциплин, казалось бы совершенно ненужных работнику искусств.

Существует некоторая закономерность. На заре любой отрасли техники специалистов готовят так, чтобы он мог не только эксплуатировать данную технику, но и сам ее конструировать, строить, ремонтировать. Техника, в стадии становления, ненадежна и, чтобы она бесперебойно работала, надо «по шелесту ее шестеренок» понимать, чем она заболела и тут же оказывать помощь. Так и в кинематографии. Кинооператор в двадцатые годы мыслился не только как человек снимающий, но и как человек чинящий и совершенствующий. К тому же вполне разбирающийся в смежных профессиях: в технике и химии изготовления и обработке пленки, знающий все ее капризные свойства, разбирающийся в осветительной технике и в кинопроекционной.

Изучали мы, конечно, и вопросы фото и киноискусства, но все же выпускники техникума были подкованы технически куда больше, чем творчески.

Хотя я нисколько не жалею, что приобрел технических знаний больше, чем получают операторы в настоящее время. Это оказалось ближе к моим стремлениям и стало одним из факторов, позволивших мне стать потом специалистом комбинированных съемок и конструктором около трехсот различных технических приспособлений.

....разговор с Кресиным подтолкнул к мысли, что моя служебная судьба сложится успешнее, если я всерьез посвящу себя комбинированным съемкам. Дело это трудное, специалистов в этой области мало. Для меня же это может быть «экологической нишей». Я смогу стать «незаменимым», что представлялось мне известного рода защитой.

Дело в том, что на протяжении почти всей моей жизни мне мешали две вещи: мое не пролетарское происхождение («наш дворянчик» — звал меня Гаврилов, наш замдиректора в послевоенное уже время) и мое нежелание думать как все, на все иметь свое собственное мнение. Я столкнулся к этим еще в студенческие годы и ощущал на протяжении всех сорока двух лет своей работы в кино. Но впервые я остро почувствовал неуверенность своего существования в 1935 году, когда начался погром, последовавший за убийством Кирова. По горькой случайности это событие совпало со счастливым моментом в моей жизни. 23 марта мы с Надей зарегистрировали свой брак.

Из-за отсутствия денег свадьбу не праздновали, а ограничились чашкой чая с печеньем. Тем более, что накануне пришла моя тетя, бледная, с перекошенным лицом и сказала, что ГПУ взяло дядю Леву, одного из братьев моей матери. К счастью, через несколько дней его выпустили, но с предписанием, в течение пяти дней выехать из города в ссылку. В пожилом возрасте покидать насиженное гнездо, город, где живут все твои родные! Очень и очень тяжело, тем более при отсутствии всякой вины с твоей стороны, кроме, конечно, «позорного происхождения». Это совершенно деморализовало меня. Все эти годы укреплялось во мне убеждение, что я, мои руки, мой мозг творцы моего счастья, моей жизни. Я работал до изнеможения, я чувствовал себя хозяином своей судьбы и человеком полезным для общества. И вдруг понимание, что ничто не может тебе гарантировать, что в любой момент, без всякого повода с твоей стороны тебя могут схватить, сломать твою жизнь за один только факт, «за бабушку». Я навсегда потерял равновесие. Это состояние неуверенности в своем будущем еще больше усилилось событиями 1937 года, которые, к сожалению, имели место и у нас на студии.

Ажогин, прекрасный оператор, весной 1937 года был назначен заведующим кинолабораторией вместо Кузьминского, для поправки развалившихся дел. Но несмотря на интенсивный, добросовестный труд, он был не в силах за четыре месяца ликвидировать все недостатки в работе кинолаборатории. К тому же, в жаркие летние месяцы появилось редкое явление — дыхания, с которым Ажогин не мог справиться. В результате кинолаборатория наделала много брака. Директор студии Чибисов уволил его со студии, объявив «врагом народа», дело собрался передать в суд. Я хорошо знал Ажогина, вредительства здесь не было. Были ошибки, были бедствия, было наследие прошлого руководства. Ажогин работал честно, на износ. Однако произошло типичное для того времени явление. Раз директор сказал, что Ажогин вредитель, большинство работников с этой оценкой согласились. Одни из личных соображений, остальные по привычке не иметь своего мнения.

Создалось «показательное дело». Атмосфера угрозы и зажима всякой мысли, идущей вразрез с официальной точкой зрения, достигла угрожающих размеров. Зину Миссун за защиту Ажогина назвали слепым человеком, а Мурову — даже опасным человеком. Люди боялись честно высказаться. Я не мог терпеть этого равнодушно. Говорить правду дело всегда опасное. Но мой жизненный принцип — никогда не кривить душой. И я написал письмо Жданову о том, что считаю Ажогина невиновным и всю компанию, проводимую против него Чибисовым, большой политической ошибкой.

Я писал со страхом, не скрываю этого. Я понимал, что иду против всей партийной организации нашей студии. Но пойти на сделку со своей совестью не мог. Ответа от Жданова я не получил, но через месяц Чибисова сняли. Сподвижники Чибисова из партийного комитета все-таки передали дело Ажогина в суд. Суд состоялся, Ажогина оправдали. Однако он так переволновался за все время его травли, что вскоре умер от сердечного приступа. Все это было политическим фоном нашей жизни в то время и он объясняет мое желание обеспечить какую-то защищенность своего существования.

...к сожалению, фильм «Полярное сияние» не только стал для меня экзаменом на право самостоятельно делать картины, но сыграл в моей жизни роковую роль.
Уже после того, как картину размножили и разослали по прокатным конторам, из Москвы пришло суровое письмо. Возмущались тем, что в фильме говорится: «… тайны полярных сияний разгадал и дал им физическое объяснение норвежский ученый Штермер». Неужели наши советские ученые не внесли никакого вклада в разгадку этого явления природы? Налицо полное пренебрежение престижностью отечественной науки, типичный космополитизм… и т. д. В письме предлагалось изъять из всех экземпляров фильма эту вредную фразу, дискредитирующую нашу страну. Пришлось срочно переозвучить порочную мысль, заменив имя Штермера общей фразой: «… ученые разгадали…».

Копировальная фабрика отпечатала в нужном количестве кусок картины с новой фонограммой и во все прокатные конторы разослали эти вставки с предписанием от такого-то до такого-то старта старое вырезать и вклеить новое. А на меня на много лет повесили ярлык — «космополит». Я стал, в глазах руководства, человеком идеологически неустойчивым, чуждым патриотизма, человек, которому нельзя полностью доверять.

...Через 18 лет после того, как я расстался со студией, на мое имя пришло письмо из Голливуда. Писал Роберт Скотак, один из лучших специалистов Америки по комбинированным съемкам. Он работал над книгой о технических возможностях кино и собирал материал по всему свету. Скотак видел «Дорогу к звездам» и «Планету Бурь» и, несмотря на свою высокую квалификацию, не мог понять, как осуществлены многие наши комбинированные кадры. Задал мне 50 вопросов. Я подробно ему ответил, сопроводив ответ сотней фотографий, как кадров из фильма, так и рабочих моментов этих съемок. Год мы с ним переписывались, а потом познакомились лично, когда в 1992 году он туристом приехал в Санкт-Петербург.

Оказывается, как жаловался Роберт, в технически богатой Америке очень не хватает «выдумщиков». Мы же, технически нищие, работали по принципу «голь на выдумки хитра» и «на щепочках и веревочках» решали технические проблемы, для них не разрешимые. А в 1994 году в Голливудском киножурнале поместили большую статью «Клушанцев — русский волшебник фантастики».

Не скрою, мне было приятно это «международное» признание моих заслуг в кинематографии. Тем более, что по сути я — самоучка. В режиссуру я пришел из операторов, не имея специального режиссерского образования. Мне многому пришлось учиться в процессе работы, на своем опыте, на своих ошибках. Я все делал «по своему усмотрению», «нестандартно». Были, конечно, неудачи. Но многое получалось. Не случайно ведь почти все мои картины получали высокую оценку. Но самой большой своей заслугой я считаю то, что внес в продукцию студии новый жанр. Его можно охарактеризовать несколькими словами — снимать не то, что есть, а то чего нет, но что могло бы передать зрителю больше информации, чем реалии современности. Именно это толкнуло меня на космическую тематику и научно-обоснованную фантастику.

Вслед за «Вижу Землю» я сделал фильм «Веление времени» на тему об автоматизированных системах управления (АСУ) на материале ленинградского предприятия «Светлана». Тема для меня соверешнно новая, незнакомая. Пришлось серьезно поработать, чтобы разобраться в существе дела. При приемке готовой картины мне ставили в вину, что картина «слишком инструктивна», а не «агитационна», рассказывает о деталях, а не о «народно-хозяйственном значении» и т.д. Разговор об этом шел еще в процессе работы над фильмом. Любопытно, что все редакционные работники тянули на «агитационность», а решительно все работники «народного хозяйства» - в «инструктивность». Я честно попробовал выяснить на «Светлане», что же конкретно дала им АСУ. И после их кокетливых уверток, выяснил, что... пока ничего существенного. И дело не в том, что АСУ плохая и ненужная вещь, а в том, что она хорошо тогда, когда внедряется на предприятии уже четко организованном.

У нас же часто счетно-вычислительную машину ставят прямо в середину хаоса и партизанщины и удивляются, что машина им не навела порядок. Естественно, я послушал тех, кто занимается АСУ на деле, а не в разговорах. Что я оказался прав, говорит то, что на Всесоюзном смотре фильмов, посвященных организации производства, наш фильм оказался победителем, завоевав первое место. А фильмов было представлено более пятидесяти, со всех студий страны. Хотя по формальным признакам фильм не шедевр. Во всяком случае, я никогда не считал его вершиной своего творчества. И, тем не менее, вскоре на мое имя пришло письмо из США, из университета города Прово, штат Юта, с просьбой предоставить им экземпляр фильма для демонстрации своим студентам в качестве учебного пособия.

...в 1939 году, когда была проведена первая в Советском Союзе тарификация творческих работников, звание — оператор высшей категории — на нашей студии получили только четыре оператора (из тридцати): Ажогин, Васильев, Гальпер и я. С Анци-Половским я проработал шесть лет. Сначала вторым оператором, потом главным. Снял за это время несколько военно-учебных картин и две художественные: «Семь барьеров» в 1935 году и «Неустрашимые», 1938 год.

Я снимал с танков, паровозов, самолетов. Снимал покадровой съемкой и рапидом, снимал с кашетами, с двойными экспозициями, с применением диффузионов, призм, зеркал и т. п. Вообще я старался как можно шире использовать все возможности кинотехники.

Техника же в те годы была бедная. Съемочные аппараты Дебри, в лучшем случае «Л», но чаще «ЖК», иногда «Аскания». Аппараты изношенные, «капуста» в них была не редкостью («капуста» — это когда приемная кассета перестает втягивать в себя пленку и она сминается в комок у входной щели). Приходилось прямо в поле расстилать на земле плащ и разбирать фрикцион, чтобы ликвидировать неисправность и продолжать съемку. А ведь иногда это была «массовка», когда дорога каждая секунда. Пленка в начале шла немецкая, хорошая, но малочувствительная. Потом пошла наша, советская, с которой мы наплакались. Каждая «ось» (партия) обладала своими свойствами, своей чувствительностью, своей контрастностью. Приходилось на каждую партию делать пробы и составлять свои таблицы экспозиций. Экспонометров же в то время еще не было.

Но, должен сказать, что культура операторской работы была тогда очень высока. Освещение павильонов, освещение крупных планов актеров, композиция кадров, использование разной оптики, все это было намного сложнее тепершней манеры съемки, да и качество изображения было куда выше.

С чего мы начинали? Два десятка стареньких съемочных аппаратов «Дебри». Несколько десятков дуговых «пятисоток» и штук пять «метровых» составляли осветительный парк. Ручная проявка пленки на рамах. Мультицех, где, за отсутствием аэрографа, заготовки набрызгивались зубной щеткой. В мульти-съемочных не было моторов и аппараты покадрово вертели рукой операторы, сидя под потолком на лесенках. Для этой работы к мультицеху прикомандировывались операторы, находящиеся в это время в простое. Кстати, именно в этом качестве я познакомился со своей будущей женой, художницей мультицеха, славной девушкой, хохотушкой Надей Калининой.

И вот, в таких примитивных условиях, два десятка режиссеров выпускали примерно 40 картин в год. Качество их было таково, что ставилось в пример другим студиям. Лентехфильм был тогда лучшей студией научно-популярных фильмов страны. Еще на Белгоскино, году в 1932, я начал снимать комбинированные кадры, поскольку меня с самого начала тянуло ко всяким техническим фокусам.

Помню такой кадр: разрез земли поперек окопа, в котором находились солдаты. Окоп был построен из досок в павильоне. Между этой декорацией и аппаратом стояло большое стекло, на котором был нарисован разрез земли. А за декорацией находился задник с нарисованным пейзажем и небом. Это был, так называемый, «метод Шюфтана». Получилось.

В 1933 году, когда мы работали уже в здании Совкино, я придумал приспособление для одновременной съемки двух объектов, натуры и рисунка или фотографии. Потом это приспособление получило название «Призма Клушанцева».
Это была кубическая стеклянная призма, склеенная из двух трехгранных. В плоскости склейки был нанесен мелкими полосками зеркальный слой. Съемка велась через призму, помещенную перед объективом аппарата. При этом в кадр попадало одновременно два изображения: натура, находящаяся перед камерой и того, что лежало на особом столике, укрепленном на штативе ниже кубика призмы. Фокусировка обоих изображений одновременно обеспечивалась специальной линзой.

Призма позволяла наложить на натуру надпись, стрелку, показывающую какую-либо точку на натуре, выделить часть натуры, наложив на все ненужное «вуаль». Прикрывая кашетами часть натуры и часть рисунка, можно было получить эффект «дорисовки», с тем преимуществом, что результат получается путем всего одной экспозиции, без перемотки пленки, без риска, что будет «качка» или не совпадет освещенность.

Я не раз при работе пользовался этой призмой для съемки отдельных кадров. А в 1934 году снял в экспедиции целый военно-учебный фильм «Огонь сабельного отделения», в котором призма сыграла большую роль. Надо было, например, показать как правильно вести перестрелку. Призма позволила снять так, что когда в кадре на общем плане солдаты стреляли, тут же, белыми пунктирами вспыхивали траектории ружейных и пулеметных пуль.

В дальнейшем я создал вариант призмы, который позволял на мультипликационном станке снимать одновременно две заготовки, лежащие на столе рядом. Не знаю почему, но в мультицехе этот способ не привился.

Я использовал призму при съемках фильмов «Семь барьеров», «Русский свет» и других. Другие операторы студии не хотели «возиться». Главенствовала быстрота, а значит и простота.

Пробовал запатентовать мое изобретение. В комитете по делам изобретений меня спросили: «А в Америке это есть?». Я сказал, что нет. Ответ был такой: «Раз нет, значит это никому не нужно». Через год я узнал, что подобная призма запатентована в Германии.

В 1936-37 годах я снимал с Анци-Половским художественный военно-приключенческий фильм «Неустрашимые». В нем было много съемок в воздухе, с самолета. Надо было снять летящий рядом самолет и события, происходящие в нем. Средние и крупные планы еще можно было снимать на земле, но общие планы, когда должен был быть виден весь самолет, требовали съемок в воздухе. Пробный полет показал трудности таких съемок. Самолеты «Р-5», с которыми мы работали, не были закрытыми, как современные. Причем, если летчик сидел так, что выше фюзеляжа выступала только его голова, то стрелок, на месте которого должен был находиться я, был прикрыт бортом только по пояс. Скорость самолета около 50 метров в секунду, следовательно, встречный поток воздуха будет вдвое больше земного урагана, валящего деревья. Управлять камерой будет невозможно, ветер свернет ее куда захочет, а мне необходимо непрерывно держать в кадре летящий рядом самолет.

И я придумал особую систему установки камеры (у меня был «Дебри ЖК»), которая крепилась на турель — вращающийся круг, чтобы можно было стрелять в любую сторону, с полукругом на нем для установки предмета. Было сделано нечто вроде крепления компасов. Два полукруга, крест накрест, с площадкой для камеры. Три оси вращения пересекались в центре камеры, поэтому никакое давление ветра не могло влиять на ее положение.

Внизу под камерой были две ручки, подобно ручкам пулемета. Под большим пальцем правой руки была кнопка включения мотора на камере. Над камерой, на уровне глаз оператора был проволочный визир — колечко-глазок. А над объективом камеры — прямоугольники, указывающие границы кадра.

Одним словом, съемка могла вестись в той же позе, в какой стрелок стреляет из пулемета.

Мое приспособление прекрасно себя оправдало. В одном эпизоде я снимал, как наша героиня-разведчица (снимался дублер-парашютист), в полете вылезает из кабины на крыло самолета, пробирается к мотору и пробует заделать пробоину, сделанную осколком зенитного снаряда. Дублер все это проделывает. Я снимаю. Героиня, как положено по сценарию, пытается вернуться на свое место, но «нечаянно» срывается и летит вниз. Раскрывается парашют. Все это я снимал без перерыва, держа самолет все время в кадре. Все прошло хорошо.

Съемка средних и крупных планов на земле тоже требовала особых приемов. Мы приволокли самолет по земле на край обрывистого берега реки. Поставили так, чтобы фоном были горизонт и небо. Закрепили самолет с помощью «штопоров». Работающий мотор самолета создавал ветер, который вполне давал ощущение полета. Но этого мало. Кадр не может быть статичным. Совершенно необходимо, чтобы зритель чувствовал себя тоже летящим, то чуть отстающим от самолета, то настигающим его, то поднимаясь чуть выше, то опускаясь.

Здесь нужна была бы съемка с операторского крана. На какой может быть кран у бедной студии Техфильм, да еще в экспедиции под Армавиром. И я придумал способ — «сороконожку». Поскольку фильм был на военную тему, нам охотно давали солдат. Мы сделали из двух восьмиметровых тонких палок и нескольких досок некое подобие носилок. Но площадку из досок ставился штатив с камерой, аккумуляторы для мотора камеры и садились я и мой ассистент. 20 солдат становились по пять человек у ручек носилок и поднимали их. Солдатам было сказано, чтобы держали носилки все время на полусогнутых руках и смотрели на моего ассистента. Он будет показывать когда мягко, осторожно поднимать или относить носилки.

....настало время делать пробы. Я воспользовался остатками пленки, которую операторы сдавали после съемок и которая в изобилии лежала невостребованной на складе студии. Снимал падение бильярдного шара в воду, бросок водой на статуэтку, пробивание пулей электролампы и тому подобные вещи. Получалось очень интересно. Аппарат был освоен. И тут представился прекрасный случай использовать «Лупу времени» в деле. Анци-Половскому, который также работал теперь на Сибтехфильме, «спустили из Москвы» задание снять военно-учебный фильм «Стрельба на рикошетах». Инструкция артиллеристам, как стрелять из орудия. Чтобы снаряд взрывался не на земле, а в воздухе на высоте нескольких метров и поражал большую площадь осколками.

Снимать нужно было, в основном, моменты падения снаряда, его рикошетирование, полет вверх и падение осколков.

Мы выбрали на полигоне место, подходящее по рельефу. Метрах в тридцати от предполагаемого падения снаряда, соорудили защитное сооружение для себя и камеры. Теперь необходимо было решить проблему своевременного включения съемочного аппарата. Так как снаряд летит от гаубицы, находящейся от нас за 2 км, несколько секунд, а пленка в камере проходит за 2 секунды, то включать аппарат нужно за полсекунды до прилета снаряда. По предложенной мною схеме была изготовлена довольно примитивная, но вполне оправдавшая себя, система. Из старого будильника вынули анкерный узел, заменив его осью с крылышками. Ось вращалась с такой скоростью, что минутная стрелка обегала циферблат примерно секунд за восемь. Перед съемкой ее ставили на «О» (12 часов). Там ее удерживал запор, открываемый электромагнитофон. Стрелка, побежав, ударялась о контактную пластинку, а та, через реле, включала аппарат на съемку.

На гаубице было свое приспособление. Это были две контактные пластинки с вставленным между ними деревянным клинышком. При выстреле, откатом ствола орудия клин выдергивался, контактные пластинки замыкались. От них до нас был протянут телефонный провод и подсоединен к будильнику. Замыкание пластинок открывало у будильника затвор. Таким образом, при выстреле в то же мгновение пускалась стрелка, которая через заданное время включала аппарат. Заданное время определялось положением контактной пластинки на циферблате и выяснялось просто путем нескольких пробных выстрелов. Режиссер командует по телефону: «Приготовились!». Я разгоняю маховик «Лупы» до нужной скорости, следует команда режиссера: «Огонь!». Через секунду на будильник побежала стрелка, значит снаряд полетел, через пару секунд стрелка коснулась пластинки и мгновенно пошла пленка. Через полсекунды перед нами рвется снаряд, облачко белого дыма и полоса пыли поднятой осколками. Аппарат медленно останавливается.

Взрыв снят. На экране снаряд появляется в кадре, снижается, скользит метра три по земле, летит снова вверх, взрыв, осколки. Все снято автоматически.

Так было снято много падений снарядов на разных грунтах, на воде, на разных углах падения. Сняли и выстрел из пушки — видно, как снаряд вылетает из ствола и улетает вдаль.

Благодаря этим съемкам фильм получил очень высокую оценку. После него я уже сам, без режиссера, снял короткометражку, в которой показал возможности «Лупы времени». После войны привез «Лупу» в Ленинград. Но там я уже занялся режиссерской работой, а аппарат попал в руки неряшливых людей. Они умудрились пережечь регулирующие реостаты на пульте и еще что-то в системе зеркал на маховике. Так этот удивительный аппарат, имеющийся в нашей стране в единственном экземпляре, погиб. И, что особенно обидно, никого, кроме меня, это не взволновало.
Tags: 20-е, 30-е, изобретатели, инженеры; СССР, кино, культура, мемуары; СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments