jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Марченко Вячеслав Константинович, радиоинженер. Хроника завода п/я 122, ч4

Лето 1963 года было очень напряженным. Где-то по весне прокатилась компания по радиомаскировке. Чекисты добыли чувствительный приемник СВЧ-диапазона и проехали по городу, ловя сигналы испытательно-тренировочного оборудования. Нас было слышно чуть ли не в 40 км вокруг, город был закрытый, но по железной дороге в 400 м от завода шли пассажирские поезда в Среднюю Азию, и там могли ехать черт знает кто из любой разведки. Засечь такой объект, который даёт спектры всех РЛС страны было заманчиво. Хорошо мы прослушивались и на Волге, где уже регулярно курсировали сомнительные туристы. Контрразведка озаботилась нашими трудностями и порекомендовала нам закрыться на 90-100 дБ. Как это сделать никто сказать не мог, рекомендации появились намного позже, а до них -директива и жесткие рекомендации: "не шуметь".

Я поначалу отнесся к этому весьма легкомысленно — закроешься, мол. Пригласил от Поволоцкого (КБ испытательного оборудования) Бирюкова и Постнова (конструкторы) и попросил их соорудить металлический кожух на наш главный стенд № I, где сдавались МИ-119. Ребята пришли, все обмерили, нарисовали, согласовали, подключили Кишиневского, Окуня, и через три дня шкаф с колпаком был на месте. Перенесли в него все испытательные прибамбасы, включили, померили и по месту получили очень хороший результат - где-то около 100 дБ. Считал, что решение найдено, распорядились стиражировать и для цеховых стендов, и для PP. Это фантастично звучит для нашего времени, но за две недели был переоборудован весь испытательный участок. Проверяли мы экранировку рупорной антенной и результаты были вполне приемлемые. Померили рупором и на Красноармейском шоссе - стенд № 1 не "шумел".

Крушкова вытащили на какое-то совещание в Москву по радиомаскировке, чему-то обучали и дали всенаправленную антенну - диполь со шлейфом специально для дециметрового диапазона. Он пришёл в цех со своим метристом, Шерстнёвым. измерил - и у меня глаза на лоб полезли - излучения, измеренные рупором как 100 дБ на глазах превратились в 60дБ, а в некоторых точках и больше. Весь фокус в том, что рупор в силу узкой направленности дает измерение только конкретного источника (Щели, провода), а диполь принимает всё, даже отраженную от стен, потолка, ригелей, гвоздей. На территории излучения было поменьше, но не укладывалось в 100 дБ.

Стали искать источники излучений, мало того, что «свистели» вводы высокого, ешё излучали сами стенки экрана. ОКБ тоже не работало, и там наука интенсивно искала способы борьбы. Начальник динамики ОКБ Харин Николай Константинович принёс хорошую идею об экранировании подводящих проводов ферритовыми кольцами. Выменяв у него коробку колец мы сразу закрыли и излучение из ножек и «свист» через экран.

Но если железная дорога нас не слышала, то на Красноармейском шоссе Шерстнев нас слушал регулярно, причем на "эталонной" лампе нас не было слышно, а при текущей приёмке он по рации сообщал, что слышит на 90-100 дБ. что было плохо. Тогда мы оббили наружную стену помещения ОТК алюминиевыми листами, а внутреннюю стену, обращенную к шоссе, оштукатурили толстым слоем карбонильного железа в цементе — поглотитель. Внешние излучения резко снизились, до тех пор, пока кто-то из контрразведки не полетел над заводом. Нам сказали, что начиная с высоты 200 м и ниже нас слышно на 100 дБ, зато выше всё в порядке. Но давить не стали, просто проинформировали.

К концу мая мы уже не стояли на ногах - ежедневно с 7 до 22 часов, домой на дежурке, а с утра - опять все сначала. Но 119 сдавали, на 110 вышла амнистия, оказалось, что его частота не закрыта, и его излучение служит как бы подтверждением легенды о мирном характере производства.

К тому времени прояснились требования к радиомаскировке в провинции. В столице они всегда были жесткими - 3-й часовой сначала построил герметический заглубленный подвал, а только посте этого рискнул переводить к себе испытания «Бисеров». П/я 1531 выпускал 3-х см магнетроны, которые легко экранировались н тоже не имели проблем, только мы с нашими дециметрами оказались страдальцами, но зато наши страдания подвигли киевлян сразу обшивать свой испытательный участок стальными листами.

Послабление вышло где-то через месяц, после тотальной паники. Соловьев выторговал у местных чекистов разрешение работать по существующему уровню, в обмен на обещание создать подразделение по защите и доведением завода до общепринятых норм. Начальником лаборатории назначили Шерстнева, дали ему штат, спец машину, лимит и неограниченные права по остановке демаскирующих производств. Для рядового труженика эта эпопея дала великолепную защиту от радиоизлучений, поскольку существующая норма на рабочих местах в + 10дБ давала такой "свист" по радиомаскировке, что было слышно в 20 км по окружности.

Забавна была дальнейшая судьба радиомаскировки. В году 1964 была выпушена закрытая книга Л.П. Федосеева по этому вопросу, где описывались все методы пассивной и активной зашиты, предлагались всевозможные легенды по прикрытию деятельности предприятий, но впоследствии, кажется в 1968 году А.П. Федосеев стал "невозвращенцем" и остался в Великобритании. Что он мог рассказать по МИ-5, одному п\ и известно, но то, что все наши ухищрения стали известны тому, от кого их скрывали, это несомненно. Реакция наших контриков - это немая сцена. Правда, требования стали еше круче, санкции жестче, а норму довели до 140 дБ.

Умнов в то время активно занимался поиском и внедрением всего нового в нашем ремесле. Не будучи физиком или электронщиком, он бросался на все необычные течения и вбивал их с удивительным упрямством. В то время начинала шествие по Приволжскому Совнархозу система бездефектного изготовления продукции, автором которой был зампред СНХ, а до этого - Главный инженер и директор п/я 105 (вотчины Умнова) — Борис Александрович Дубовиков, личность оригинальная, крутая и амбициозная.

Взяв за основу, что все беды с качеством в стране являются следствием разгильдяйства как инженерного корпуса, так и рабочего класса, он призвал: «Каждый работник делает только качественную продукцию». Это было расписано во множестве инструкций, положений, нормативов, это была великолепная бюрократическая система со своей идеологией, образами, фразами. Внедрял Дубовиков свою систему истово, проводниками были сотрудники Госстандарта, а коронная фраза на каждой страничке стандарта: «Нарушение стандарта влечет за собой ответственность по закону», заставила думать каждого и о тюрьме, и о суме, поэтому слушать тирады об ответственности иногда было слабонервным не под силу.

Так вот Умнов, будучи на высочайшем бездефектном совещании, ознакомился с переводом американской технологической инструкции по сварке, был потрясен тем, насколько у них всё регламентировано. Он раздал текст этого документа всем технарям и велел дать ему предложения по внедрению. И здесь я попал в кон - за год до этого события я стал продавливать через цех и ОГТ свою "развернутую" технологию, над которой не глумился только спящий, а здесь вдруг всем показалось "ясно" и все стали состязаться в описании процессов "по-американски". Не у всех это получалось, но технологии, разработанные по моим наводкам и по потугам Морозова сразу стали популярными, а Кишиневский обратил на меня более пристальное внимание, чем на остальных.

Осенью 1963 года предложил мне занять пост его заместителя по сборочному производству. К тому времени в 19 цехе уже сидел Лещинский, перспективы развития цеха были скромные, и, к тому же, если в 27 лет предлагают такую высокую должность, то безрассудно отказываться. Я согласился, съездил для облегчения в Киев, посмотрел там на переданное производство, и перешел из корп. 25 в корп. 23 на IV этаж.

Необходимо сказать, что усилиями Бузякина, Спицына, и, конечно, «аборигенов» 19 цеха выход 119 зашкалил за 90%. разрядников — за 95%. В цехе скопилось на сентябрь 1963 г. около 800 шт. 119-х в упаковке - неучтенных. Окунь пытал Лешинского: «Зачем тебе столько тары?» Упакованные лампы стояли в ящиках в помещении упаковки, причем, ящики с лампами находились внизу штабеля, а контуры и верхушки были забиты пустыми. Окунь несколько раз как бы невзначай, присылал своих агентов, чтобы они пару-тройку ящиков «случайно» открыли, они это делали, но уличить Лещинского в неучтенной заначке так и не сумели. Борис В. мне сознавался: "Самый кошмарный сон - прихожу на упаковку, а там Окунь, нашёл ящики с лампами и номера переписывает". И. тем не менее, когда киевский Тузов звонил Умнову и просил поставить за него то 200, то 400 шт. 119-х, Лещинский. немного поломавшись, отдавал все. что требовалось. Этот задел сохранялся вплоть до переезда цеха 19 в корп. 29 в 1966 году.

Деятельность в замах у Кишиневского пришлось начать с 15 цеха. Возглавляемый Рябовым Борисом Васильевичем, мужсиком крутым и норовистым, он неплохо работал и держал основные объемы, даже при сокращении "Бисеров", но требования Умнова и самодурство Окуня. Рябов не терпел и веё время с ними пикировался. Кому это поправится? Окунь вынудил Рябова уйти к Кирееву на п/я 84. а на цех поставил Горкуна Геннадия Ивановича. К этому времени подоспел корпус 27 н первым решили перевести туда цех №15 на второй этаж.

Подоспела и другая беда - ОКБ закончили модернизацию МИ-99 и МИ-126 с целью повышения долговечности, внедрив импрегнированный катод вместо оксидного, и увеличив при этом долговечность вдвое - с 250 до 500 часов. Два таких события не смогли совместиться, у Горкуна начались срывы, завалы испытаний, провалы выхода. Окунь нашел всю причину в неумении Горкуна внедрить систему сменных заданий, и стал давить па него по двум каналам - лично и через Умнова. Горкун по характеру был мужик с норовом, не хуже Рябова, не выдержал и подал в отставку. Идти ему далеко не надо было, его не шибко звали и к Кирееву. и он ушел начальником производства в ОКБ. Место не очень хорошее, но защищенное от набегов Окуня и ежедневного графика. А на цех 15 Умнов бросил Соловьева Анатолия Владимировича. Зама Главного инженера (Киреева уже не было, а Радюка бросить на сборочный цех после того, как у него не получилось с цехом 16. было неразумно).

Анатолий Владимирович подобрал себе неплохих помощников. В свое время в 15 работал старшим технологом Терентьев Геннадий Георгиевич, но по критериям Окуня он еще не дозрел до поста начальника, а, вернее, очень критически относился к начинаниям Окуня, и. поэтому его возвели в ранг зама, назначив и.о.начальника Соловьева АВ. Посте долгих скитаний по системе ОТК свое место нашел и Терновой Владимир Николаевич, его Радкж определил начальником группы применяемости при ОГК. но это был очень значимый пост, где необходим был н опыт, и знания, связи, н коммуникабельность, и дипломатичность. Терновой набрал себе группу толковых сборщиков и начат гонять между Главком. ВЧ, потребителями, пытаясь устранить острые углы, которые создавались в спешке разработчиками, а так как эта работа иногда была важнее и давала более весомые результаты, чем все оргтехпланы тех времен, то вскоре Радюк О.М. повысил Тернового до зам.главного конструктора, и в этом ранге направил его на помощь Соловьеву и Терентьеву.

Была осень 1963 года, я стал зам.главного технолога, и Кишиневский счел необходимым определить в команду цеха 15 и меня. В то время меня интересовали все выпускаемые магнетроны н такая легальная возможность изучить нечто другое, чем мои предыдущие самовары была как бы даром Божьим. Я бросил бумажки в отделе на руководителя сборки и целиком завяз в 15 цехе. Мы собирались утром на планерке у Соловьева, там он что-то растолковывал - как важно сегодня дать график. Потом Терновой с Терентьевыы шли на участки Белова (99) и Куликова (126) и уговаривали испытательниц больше прогнать ламп и предъявить военным. 99 уже к тому времени шли с регенированным катодом назывались 99А, а 126 были с оксидным и медной ножкой (катодной). Основной дефект 99А — искрение, т.е. магнетрон при вводе в режим начинал пробиваться между катодом и анодом, стрелка среднего тока металась по всей шкале, закручивалась за шпеньки.

Но я тогда не был еще пророком, и на мои недоумения никто не мог ответить «Почему?» Даже ученые из ОКБ удивлялись: «Ну искрит, и пусть искрит. Тебе-то какое дело?» На мои аргументы, что искрения и пробой имеют разные причины, ученый и практический люд пожимали плечами. И уже тогда у меня закрались сомнения, что мои собеседники никогда не читали хрестоматий для сержантов, где расшифровывалась природа искрений оксидного катода.

Одновременно шли и другие интересные процессы. Заселение корпуса 27 позволило разделить цех 14, перегруженный номенклатурой, на два цеха - 13 н 14. В цех № 13 отдали всякую стеклянную шушеру: клистроны, генераторы шума, пакетированные ЛБВ и поставили начальником цеха моего экс-подчиненного Долгопятова Рэма Мироновича. Злые языки трепались, что здесь сыграло роль «бердичевское» прошлое назначенца - Окунь увидел в нем родственную душу. Рэм начал с марафета — он убедил техническое руководство завода, что его цех должен стать бастионом вакуумной гигиены, а вакуумная гигиена — это так просто и так понятно. На этом поприще он действительно преуспел: по разработкам центральных НИИ не только нашего профиля, но и прибористов, атомщиков, химиков, он добыл и внедрил спецодежду для работников сборки из беспыльного лавсана, ввёл небывалые регламенты мойки, протирки, покраски, обвешал все коридоры зеркалами, которые служили и доской объявлений (надписи делали карандашами •Стеклограф») и доской показателей (красные - синие столбы из кусочков цветного стекла).

Приходящих в цех Долгопятов P.M. встречал лично у входа, препровождал в гардеробную, где людей переодевали в лавсановые или в капроновые халаты, обували в специальные тапочки, на голову нахлобучивали немыслимый капроновый колпак и в таком прикиде все одинаковые, люди шли на производственные участки. Все было ново, оригинально и страшно нравилось Умнову. Он неоднократно приводил пример того, как Долгопятов не пустил его на монтаж без спецодежды и заставил переодеваться не только директора, но и пришедших на погляд партийных товарищей из Обкома.

Это придавало Рэму дополнительные силы, но и стало причиной его отставки. Дело в том, что для восполнения объемов, СНХ предложил взять себе производство радиолампы: 6Ж9П, которую безуспешно производили на п/я 68. Потребность в лампе была огромная - это был пентод с высокой крутизной, предназначенный для работы в широкополосных усилителях от 20 до 200 Мгц. Усилители ставились в кабельные линии, в радиорелейные линии, в приборную технику и т.д. П\я 68 делал в год около 200,0 тыс ламп, а потребность зашкаливала за 1.000.000 Совнархоз бомбили телеграммы от Берлина, Будапешта до Хабаровска и Владивостока. Но у ПУЛа были и другие, более дефицитные позишш, и они шли на оборонку, так что «гражданка» волновала меньше. Одна лампочка в валовке стоила 7руб.50 коп. и тот миллион, которые мы собирались сделать, спокойно затыкал дыру в объеме, вызванную уходом «Бисеров». А так как цех 13 давал ничтожные объемы, то Окунь решил подгрузить их ПУЛамн. А это вызвало такую подвижку, что Рэм со своим марафетом просто задохнулся. И еще ухитрился выгнать Окуня с монтажа, который явился туда без формы. Сделано это было прилюдно и в неприличной форме. Окунь хоть и поблагодарил Рэма за стойкость, но не простил н не понял, и стал искать ему замену.

Надо сказать, что к концу 1963 года положение с 15 цехом стало нормализовываться. Мой шеф Лазарь Кишиневский сосватал на начальника цеха своего протеже, специалиста по карусельным машинам, Рабиновича Леонида Давидовича, который в нашем деле был профан, но у Окуня уже был опыт использования механика Спицына в роли начальника сборочного цеха, и он решил, что и здесь при известной помощи со стороны старших товарищей цех заработает. Рабиновича поставили, на первых порах в цехе продолжала бесчинствовать бригада заводских "помощников", но Леонид быстро разобрался в сути их помоши н очень вежливо от нее отказался.

Я в это время по заданию шефа усиленно разрабатывал положение, заинтересовывающее линейных технологв в увеличении процента выхода годных с помощью прямого стимулирования оплаты труда. Задача была нерешаемая. хотя и престижная. Меня насторожило, что к любым предложениям по этой теме Кишиневский относился чуть ли не восторженно, я их оформлял в качестве проекта, и рассылал по цехам. А оттуда шли такие домыслы, что от моих благих намерений ничего не оставалось. Я латал этот кафтан, перепечатывал "Положение", рассылал и получал очередное «фе». Так уже случилось, что в конце января 1964 года Кишиневский уехал на какое-то межотраслевое совещание главных технологов в Баку, а на хозяйстве оставил меня, салагу и неумеху.

Сразу же мне на шею сели, я стал нужен всем на совещаниях, вызывали, советовались, записывали поручения. Я просмотрел все протоколы, находящиеся у Кишиневского, и там даже десятой доли поручений, натыканных мне, не было. Он умел перевести во время стрелки на истинных исполнителей, а я не умел и это очень огорчало.

А здесь Окунь тащит ПУЛы в завод и без главного технолога ну никак не может. И Кишиневский в Баку, а оттуда телеграмма: «в связи с интересными экскурсиями прошу продлить командировку еще на две недели». Окунь подписал продление у Умнова и стал подтырнвать меня: «Вот мы с тобой почти месяц поработали и скажу, что ни с одним главным технологом у меня не было такого плодотворного контакта. Я буду рекомендовать тебя на главного, а Лазарю найдем хорошую руководящую работу в аппарате главного инженера». Я разнылся: - "Не могу. мол. не умею". Окунь: «Если боишься идти в манные, в цех - не боишься? Что ты всё время в замах, пора и в самих быть, вот Рэм устал работать, пойдешь вместо него?» Я опять стал ужасаться, но Окунь Г.Н. увидел, что поклёвка произошла: "Я тебе буду помогать так. как себе. У меня постановка ПУЛов вопрос чести. будем работать так. как этот месяи. увидишь, у нас всё получится в лучшем виде».

Моя Галина Михайловна расценила это как понижение, даже обижалась некоторое время, но Окунь оперативно выгнал Рэма, представил меня коллективу и 3 марта 1964 г. подписал приказ у Умнова. Я начал знакомиться с коллективом, а неделю спустя приехал из вояжа Кишиневский, мы с ним встретились, но он ничего не сказал в оценку моего поступка, и я так и не понял его реакцию. Уже впоследствии я догадался, что всю отмазку на себя взял Окунь, хотя он мне об этом никогда не говорил. Кишиневский спросил только, кого бы я порекомендовал вместо себя? Я хотел было рекомендовать Морозова, но как вспомнил его застенчивость при вращении в верхах, то сразу передумал, и порекомендовал Терентьева Геннадия Георгиевича, у которого не складывались отношения с Рабиновичем и, который больше тяготел к технологической и инженерной деятельности, нежели чем к управленческой. Так закончился мой первый технологический круг.

С Рэмом у меня были хорошие отношения, по Окунь Г.Н. меня зашантажировал актом о передаче цеха. Обычно это формальность не несущая никакой ответственности. Ну. сдал - принял по акту. Если что не соответствует акту передачи, следует разборка, что и почему, н, в конце концов списывается на убытки. У Рэма, в связи с вакуумно-гигиеннными марафетами были огромные недостачи в инвентаре. Окунь велел не подписывать акт, ссылаясь на эти недостачи, мы же с Рэмом договорились, что на все недостачи он оформит акты списания, но Окунь, как бы походя, сказал, что он хочет «проучить этого мальчишку», и я опять оказался между двумя огнями. Это отвлекало и огорчало. В конце концов, мы с Рэмом порешили, что акты на списание он подпишет у Умнова, а через бухгалтерию проведем. когда Окунь будет или в запарке, или в командировке.

Мне это ничем не грозило, но главбух, с подачи Окуня, задерживал зарплату Рэму, что его тоже не радовало. История закончилась тем, что Рэма, с подачи Кишиневского назначили начальником бюро вакуумной гигиены с самостоятельным статусом, но техническим подчинением главному технологу. А так как главный технолог не имел никаких реальных санкций, через свои функции, то очень скоро Рэм добился прямого подчинения службе ОТК, и вот здесь он на Окуня стал оттягиваться со вкусом. И сразу перевел свои недостачи в актив вновь созданного бюро, я подписал акт без Окуня, передал его в бухгалтерию и забыл об этом.

Но Окунь помнил, и где-то в сентябре или октябре 1964 г. проснулся, взбесился и начал меня потихоньку гнобить. Я это почувствовал на пустяке — недопоставили десяток К-26 на смешную сумму - около 1000 руб.. получилось 99,96% плана. Я сунулся за корректировкой, а он спрятал глаза и послал корректировать к Умнову. видно у них сговор был проучить салагу. Умнов продержал меня в приемной часа два, взял служебную и сделал вид, что глубоко изучает. Потом разразился тирадой, что если бы я план не выполнил процентов на 20, он бы еше скорректировал на 100%. а 0,04% — это распушенность и разгильдяйство. И сколько я не вопил, что у меня на складе лежит на сто тысяч дефицитных ПУЛов, он был непреклонен, и я получил крепкий щелчок в нос. Коллектив остался без премиальных, и начали распространяться слухи, что благополучность цеху пришёл конец., пора укреплять руководство и тд.

Но интереснее всего начинать с первых шагов. Изучая опыт руководства старших товарищей, пришел к выводу, что наиболее универсальным является авторитарный стиль руководства. Каждый день, утром и вечером, собирается руководящий состав цеха, и начальник разбирает результаты работы каждою подчиненного, причем, были любители, которые нагоняли в кабинет чуть ли всё штатное расписание и долбали с 9 до 10. После чего сами бежали на долбежку к Окуню, где подвергались «спросу» тоже в течение часа, причем каждому доставалось 1-2 минуты внимания руководства, в течение которых нужно было объяснить вчерашние упущения, пожаловаться на смежников и попросить помощи.

Инициатором такого стиля был Окунь и все другие руководители. чином пониже, старались ему подражать во всем. Он став начальником производства, первым делом утвердил распорядок дня для руководящего состава, где было расписано где, когда, в какой день недели и чем должны заниматься начальники цехов. Начальники цехов по типовому распорядку составляли свой, внутренний, который утверждался тем же Окунем, но действовал на уровне приказа директора, т.е. тот, кто нарушал внутренний распорядок, мог "схлопотать" дисциплинарное взыскание, а другие, высшие руководители не имели права провоцировать нарушения распорядка. Даже Умнов ГА., когда звонил начальнику цеха, в первую очередь интересовался: чем занимаешься? И если слышал «У меня планерка», или -V меня рапорт», говорил: «Поручи своему заму закончить (планерку, рапорт), а сам быстро иди ко мне». И никто не мог выразиться, как обычно выражался Брук С.Г.: «Бросай свою болтовню и беги ко мне». В этом был плюс авторитаризма.
Когда я осваивал азы руководства, меня вводило в недоумение: почему этот мужик сидит в окружении трех-пяти телефонов, говорит обидные слова другим сотрудникам, которые не имеют права возразить или защититься от ру1ани. и почему нельзя говорить нормальным голосом и не собирать столько сотрудников? Очевидно, ежедневные накачки два раза в смену создавали у подчиненных стрессовое состояние и они под его влиянием заставляли своих подчиненных делать требуемое. Я понимал, что нельзя уповать только на стрессовое состояние, нужно, чтобы подчиненный с интересом делал своё дело, а для этого должна быть ежедневная интрига, заинтересованность в том, чтобы скорее наступило время, когда можно придти и доложить об успехе, или с надеждой ожидать срока, к которому обещал результат.

Придя и цех 13, я увидел ту картину, которая как раз была следствием чрезмерно стрессового руководства. Рэм Долгопятов, весьма способный инженер, быстро усвоил систему Окуневских накачек и задолбал своих подчиненных псевдодиктаторскими замашками: иди работай и через (час, два. три) доложи о результате. Работник шел не для того, чтобы сделать дела, а для того, чтобы найти причины и прибегал к начальнику через полчаса с воплем: «Заслали бракованные детали!», или «Газ пошёл с серой», или «Откачной пост перестал качать!» И Рэм Миронович с наслаждением распекал диспетчера или ОТК за скорейшее списание брака и получение новых деталей, или долбал механика за вонючий газ или за медленно качающий пост. А виновник торжества, заглядывая преданно в глаза, молча говорил: «Я бы всей душой, но видите, все вредят, я же хороший, а вот они...». Такой стиль порождал безответственность, захребетностъ и разрушал корпоративность.

У Дайчанова стиль был более демократичный. Спицын Б.В. вообще никогда не повышал голоса, очень спокойно ставил задачу и так же спокойно требовал сделать это быстро, в срок, т.к. невыполнение могло подвести товарища. Лещинский был зануда, он плохо формулировал задачу, зато никогда не вёл т.н. видимой деятельности, предпочитая после утренней планерки уйти подальше от любителей жаловаться, зато на рапорте оторваться по полной программе.

Стержнем повседневной деятельности Окунь сделал сменное задание - огромное полотно формата A3, где было столько граф и строчек, что для его заполнения даже ввели в штат участка распреда. Распред составлял сменку, исходя из возможностей, мастер подправлял, исходя из соображений безопасности, начальник участка вносил свои коррективы, придумывал причины почему нельзя выполнить график, потом целый день распред собирал подписи тех. кто готовил обеспечение задания: механик, технолог, инструментальщик, БИП. ОТК. диспетчер. Вся эта канцелярия попадала сначала к начальнику планово-диспетчерского бюро, тот расстраивался, нёс задания к начальнику цеха на утверждение. Утверждать нужно было на рапорте, в конце смены. В это же время необходимо было спросить отчет по вчерашнему заданию «базар» мог продлится далеко за вечер, но если не получалось, планирование задания по цеху на следующий лень. Окунь с удовольствием «показывал» начальнику цеха из своего кабинета с пультом, как надо организовывать подготовку задания. Здесь могли и внеплановую разборку устроить, например, вызвать часов в девять вечера из дому смежников, сорвавших детали, или привезти на дежурке главного специалиста ироде бы для умного совета - всё это затягивалось при неблагоприятных обстоятельствах до 22-23 часов.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment