jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

мемуары супругов Рахлиных. «Сибирская сага. 16 лет возвращения» 1

..."..Я родился в Кибартае 26 декабря 1906 года. Мои ранние детские воспоминания — светлые и радостные. Я рос в благополучной семье, был окружен вниманием и любовью. Мой отец и два его брата имели свое дело, которое основал мой дед. Они покупали лошадей и продавали их в разные страны. Дела шли настолько хорошо, что моему отцу присвоили титул купца первой гильдии.

...В процессе болезни у меня развилась миастения обеих ног ниже колен. Этот физический недостаток остался на всю жизнь. Никакие другие мускулы не были повреждены.

После захвата власти Советами школа, в которой я учился, стала называться «советской». Классы назвали группами: в бесклассовом обществе не могло быть деления на «буржуазные классы», и нас стали воспитывать в советском духе.

...В 1921 году Советский Союз и Литва, которая к тому времени стала независимой, как и два других прибалтийских государства, заключили соглашение, по которому всем, кто жил раньше на территории Литвы, разрешалось туда возвратиться. Мои родители сразу же решили вернуться, однако на все приготовления ушло несколько месяцев. Зато мы ехали бесплатно, правда, в товарных вагонах: по двадцать — двадцать четыре человека в каждом.

наконец, мы приехали в Кибартай, За короткое время отцу удалось восстановить фирму, и с помощью друзей он снова начал заниматься экспортно-импортными операциями. Экономика в стране оправилась после войны и шла в гору, мы стали нормально жить.

... Нелегким оказался и переход из советской «бесклассовой» школы в немецкую гимназию, где были совершенно другие идеалы и цели. Это огромную разницу можно понять, если учесть, что вместе со мной знаниями овладевали не дети из бедных семей, а сыновья состоятельных родителей, к примеру, землевладельцев, принадлежавших к прусской знати.

После окончания гимназии я решил изучать экономику в Лейпцигском университете. Летом 1932 года я сдал последние экзамены и уехал из Лейпцига...

Я мечтал продолжить учебу и стать журналистом, специализирующимся на экономике, но моя мечта так и не сбылась. Отец серьезно заболел и попросил меня вернуться домой, и я немедленно выехал в Кибартай. Вот так крошечный литовский пограничный городок обрел первого и, возможно, единственного торговца лошадьми с университетским образованием. Моя работа в переводе на современный язык называлась «заведующий отделом сбыта». Я был связан с государственными организациями и комитетами, которые осуществляли надзор за литовскими экспортными фирмами. Очень часто я выезжал за границу к заказчикам и объездил почти всю Европу. И Дания являлась одной из стран, куда по делам, связанным с бизнесом, я ездил несколько раз в год.

...Рахиль. Мое детство и юность не были такими бурными и драматичными, как у Израэля. Судьбе было угодно, чтобы я родилась в Англии. В 1908 году я и мой брат-близнец появились на свет в городе Ливерпуле. Тем не менее своим родным городом я считаю Копенгаген: нам было по восемь месяцев, когда нас туда привезли.

Моя мама была искусной портнихой, поэтому безработной она оставалась недолго. Однако ей, матери-одиночке, приходилось трудно, ведь в те годы не было таких понятий, как социальное обеспечение или пособие по безработице. В 1910 году она второй раз вышла замуж. От этого брака она родила троих, так что наша семья состояла теперь из семи человек.

...Хотя мы очень нуждались, мама всегда заботилась о том, чтобы в доме у нас было чисто и чтобы у нас было все необходимое. Каждое утро мой отчим отправлялся в булочную Хансена на Блегдамсвей и возвращался оттуда с корзиной, полной вчерашнего, черствого хлеба. Но нам, детям, он все равно очень нравился. Образ моей мамы, работающей за швейной машинкой с раннего утра до позднего вечера, остался в моей памяти навсегда.

Как и все, мы с братом Айзиком пошли в школу с семи лет. Мы ходили в школу в Рюесгаде, где я проучилась три года. Потом я решила пойти в еврейскую школу Каролин Скул, и попросить, чтобы меня приняли туда; идея эта пришла мне в голову совершенно неожиданно, но я твердо решила сменить школу, и меня туда приняли. На меня сразу же все обратили внимание: я носила башмаки на деревянной подошве. Это считалось неприличным: никто из девочек не носил такие башмаки. Одна из учительниц сказала мне, что, если я хочу ходить в школу, мне нужно поменять башмаки на туфли. И мои родители позаботились о том, чтобы у меня появились настоящие кожаные туфельки, хотя стоили они очень дорого.

Педагоги в школе были отличные и как люди очень приятные, но очень требовательные. Все, чему меня там учили, я запомнила на всю жизнь и с благодарностью вспоминаю всех моих учителей.Самым трудолюбивым и прилежным ученикам в табель успеваемости наклеивали картинку с изображением пчелы, и я часто приходила домой с такой вот вожделенной «золотистой пчелкой». Мои школьные годы были прекрасными, и я вспоминаю о них как о счастливом и светлом времени.

В 1930 году финансовое положение нашей семьи улучшилось, прежде всего потому, что начали зарабатывать дети. В тот год мы переехали в большую и удобную квартиру на Амагер. Хотя мы все повзрослели, никто из нас не хотел покидать родной дом. Нам вместе было так хорошо, что никто и не помышлял об этом. Мне шел двадцать второй год, когда я впервые поехала за границу.

....И. В мае 1935 года мы обвенчались в синагоге в Копенгагене. А спустя два дня отправились в свадебное путешествие по столицам Европы.

.И.Я стал главой фирмы и должен был руководить ее каждодневной работой. Все шло хорошо, и в 1936 году я расширил дело, став совладельцем фабрики по обработке льна. И этот бизнес стал процветать. В 1936 году Рахиль родила нашего первенца — Шнеура. В 1940 году Литва стала советской республикой, как и два других прибалтийских государства, и наша жизнь драматически изменилась. Всю нашу частную собственность немедленно национализировали, и через некоторое время мне дали работу плановика на фабрике. Из дома нас выселили в небольшую квартиру, где мы и жили до тех пор, пока еще более драматические повороты судьбы не настигли нас.

В июле 1939 года мы поехали в отпуск. Сначала в Данию, где около недели гостили в моей семье. Из Дании отправились в Швецию и очень хорошо отдохнули в Ретвике. Ситуация в Европе не улучшалась, и мы решили остаться в Швеции: подождать исхода событий. В Гетеборге вместе с моей сестрой Добой мы оставались до первых чисел ноября. Все время Израэль уверял что нам нужно возвратиться в Литву. Тем более что его мама писала и звонила ему, просила его приехать. Дела шли хорошо, но накопилось много такой работы, которую она без его помощи сделать не могла. Мне не удалось убедить Израэля, что самое лучшее для нас остаться в Швеции, и неохотно согласилась вернуться с ним в Литву. 9 ноября в Стокгольме мы сели на паром до Риги. В течение всего этого пути я чувствовала себя очень несчастной и не могла сдержать слез. Из Риги на поезде мы поехали в Кибартай. Я была твердо убеждена, что мы совершаем фатальную ошибку.

Через некоторое время Советский Союз начал строить военные базы на литовской территории.В сентябре 1940 года родилась Гарриетта. Это было одно из немногих радостных событий в тот год, когда Литва стала советской республикой.
После оккупации в 1940 году Литвы Советским Союзом мы поняли, что заперты в маленьком углу мира. Вокруг нас бушевала война, и нам ничего не оставалось, как только наблюдать за событиями и ждать.

О том, чтобы уехать из Литвы, не могло быть и речи. Нацисты стремительно продвигались на запад. На востоке — огромный Советский Союз, закрытый и недосягаемый для нас, как и охваченная огнем Европа. Русские сразу и плотно заблокировали свою страну, и теперь только птицы свободно пересекали границы.В ночь на тринадцатое июня 1941 года мы, как обычно, слушали известия Би-Би-Си. В своей традиционной сухой манере диктор сообщил, что Германия концентрирует крупные силы вдоль восточных границ. Спать мы легли со смутными, но дурными предчувствиями, не представляя, однако, как эти сообщения о продвижении германских войск могут повлиять на нашу жизнь.

депортация...Когда Шнеура посадили к нам в грузовик, он спросил, почему мы едем в грузовике, куда собрались и почему рядом люди с оружием. Мы сказали ему, что едем далеко, и что эти люди будут охранять нас от разбойников. Он охотно поверил и ему стало даже интересно. По дороге с фермы в последний раз проехали по Кибартаю. Через Вирбалис нас привезли в Вилкавишкис, на железнодорожный вокзал, запруженный людьми. У перрона стоял длинный состав из сорока двух вагонов, в которых возят скот.

Сначала старший офицер проверил всех нас по списку, а потом приказал садиться в вагон, где, казалось, уже не было места. Кроме нашей, там было еще девять семей. В общей сложности, в двадцатиметровом вагоне оказалось двадцать восемь человек.
На каждой стороне, почти у потолка — по два маленьких окошка, однако из-за решеток света не хватало. Две раздвижные двери. Одна вообще не открывалась, а другую закрыли сразу же, как только мы оказались внутри. Используемые в мирное время для перевозки скота и лошадей, вагоны наскоро оборудовали самым необходимым для перевозки двуногих существ. По стенкам вплотную друг к другу прибили полки из неструганных досок. В течение трехнедельного пути они служили нам кроватями. Нам повезло: нашей семье достались верхние полки, куда из зарешеченных окошек доходило больше воздуха. Все чемоданы, коробки и узлы грудой лежали посреди вагона. В такой тесноте обойти их было нельзя, и на них постоянно наступали.

Один только вопрос занимал нас и, вероятно, всех, кто был в этом поезде: почему ссылают именно нас? Ссылка, как средство подавления инакомыслия, была давней традицией в России. При царе людей ссылали в отдаленные районы Сибири из-за их разногласий с властью по политическим, религиозным и национальным вопросам. Это был удобный способ обезвреживать противников, не прибегая к более жестким мерам: тюремному заключению или каторге. В силу своей отдаленности и малонаселенности Сибирь стала подходящим местом изгнания.В 1941 году жителей трех прибалтийских государств депортировали по политическим причинам.

Конечно, такое решение принималось на самом высоком уровне, то есть самим Сталиным, и утверждалось высшими партийными органами. Выполнение этого решения и отбор лиц и семей на выселение возложили на местные партийные организации в тесном сотрудничестве с НКВД.

Трудно себе представить, что могло быть общего у мелкого собственника, фармацевта, бизнесмена и полицейского, поскольку даже с виду это были совершенно разные люди. Но для советского режима они и тысячи других людей являлись представителями несоциалистического общества, следовательно, им нельзя было доверять. Они считались ненадежными социальными элементами, которых нужно обезвредить, вырвав из привычного окружения и переселив в совершенно другую среду. Но в этом бесчеловечном отборе не было логики. Взять хотя бы нашу семью: нас депортировали, а кузена Израэля, Изю, почему-то оставили. Возможно, что тут сыграло роль то обстоятельство, что Израэль в силу занимаемого положения в фирме часто бывал за границей и встречался с иностранными партнерами. На основе таких вот «соображений», по-видимому, оказались в скотском поезде и филателисты, и эсперантисты.

Вне всяких сомнений, депортация была тщательно спланирована заранее и проведена с четкостью военной операции. С 14 по 16 июня в Литве забрали около сорока тысяч человек. На железнодорожных станциях их загружали в товарные вагоны и увозили. Такие же акции были проведены в Латвии и Эстонии. Некоторых мужчин, разъединенных с семьями, отправляли в сибирские исправительно-трудовые лагеря, и те, кто выжил, вышли оттуда спустя восемь, десять, а иногда и пятнадцать лет.

Надзор за ходом операции осуществляли специальные войска НКВД. В каждом вагоне начальник конвоя назначал старосту, в обязанности которого входило смотреть за доставкой и распределением пищи. Он также должен был докладывать обо всех заболевших и сбежавших.

На основании нашего собственного опыта и наблюдений мы можем сделать вывод, что из Литвы вывозили представителей всех слоев общества, независимо от их социального и экономического положения или национальности. Почти каждый мог быть выслан. Такая крупномасштабная операция потребовала участия большого количества людей разного уровня «боевой и политической» подготовки, ею занимались сотни руководящих работников и тысячи рядовых исполнителей. Можно удивляться, почему не было никакой утечки информации. Это наверное, потому, что советские аппаратчики уже имели огромный опыт в проведении подобного рода акций, и особенно таких, которые совершались под грифом «секретно»

Об оставшихся...Мы были обречены, наша судьба уже определилась, а они еще оставались на свободе. Однако по их лицам и по тому, что они говорили нам, было понятно: они тоже обречены, обречены на неопределенность. Никто из них не знал, когда придет их черед и что советский режим планирует сделать с ними. Большинство из них погибли в немецких концентрационных лагерях, когда нацисты уничтожали еврейское население прибалтийских государств. Истребление прибалтийских евреев в гетто и лагерях проводилось с жестокой педантичностью.

Если бы мы остались в Литве с родственниками Израэля и другими евреями, то едва ли избежали бы их участи. Сибирские дебри и все испытания, через которые мы прошли, оказались нашим спасением от неминуемой смерти. Нас сослали не потому, что не захотели отдать в руки нацистов, но исторический парадокс состоял в том, что именно депортация, при все ее жестокой нелепости, помогла нам выжить.

Нормальный режим кормления Гарриетты был полностью нарушен. Я начала отнимать ее от груди еще до того, как нас забрали. Дома кормила ее грудью только утром и вечером. Теперь, когда она все время лежала со мной, Гарриетта была сбита с толку и думала, что ей будут давать грудь постоянно. Это, по крайней мере, на время, помогло решить проблему кормления, и я уже не беспокоилась о том, удастся ли нам где-нибудь по пути достать молоко.

Расписание движения нашего поезда, если действительно такое существовало, в теперешних военных условиях, конечно же, не соблюдалось, и, как следствие этого, нас часто будили среди ночи для приема пищи. Нас кормили на станциях, где еда для нас уже была готова, независимо от времени суток. Когда мы останавливались на такой «станции питания», к нам подходил солдат и говорил, что мы можем идти и получить еду.Под охраной солдат еду приносили в ведрах двое мужчин, посланных за ней из вагона. Каждая семья получала положенную ей порцию хлеба и супа. Особенно трудно было разлить суп на равные порции. Израэль, которого начальник конвоя назначил старостой в нашем вагоне, отвечал за распределение еды и настолько хорошо справлялся со своими обязанностями, что все были довольны.

Обстановка оставляла желать лучшего, но люди ехали миролюбивые и дружелюбные. Все выражали желание помочь друг другу. В двадцатиметровом скотнике на колесах собрались представители разных слоев общества, и в обычной жизни мы бы, наверное, никогда не встретились. А теперь были вынуждены жить вместе и друг к другу приспосабливаться, чтобы справиться с лишениями и трудностями этого путешествия. Конечно, когда в таком ограниченном пространстве собирается столько разного народа, то трения и разногласия неизбежны. Однако все они благополучно разрешались.

И. Как староста я должен был знать обо всем, что происходило в нашем далеко не пульмановском вагоне. Я должен был точно знать, что из него никто не исчез, и все в нем живы и здоровы. Каждый день на каждой остановке к двери подходил вооруженный солдат, и я отчитывался перед ним о здоровье и наличии каждого транспортируемого.Причина, по которой меня назначили старостой, возможно, заключалась в том, что в нашем вагоне из двадцати восьми человек было всего четверо взрослых мужчин, но только Исаак Априль и я свободно говорили по-русски. Вот почему и на него, и на меня возложили эти так называемые представительские обязанности.

Два раза поезд останавливался около маленьких речек, и нам разрешали выйти из вагонов и помыться. Смыв пот и усталость, мы испытывали необыкновенное удовольствие от такого купания, чувствовали себя посвежевшими и счастливыми. Во время этих коротких остановок Рахиль успевала еще выстирать подгузники Гарриетты, которыми та еще пользовалась, несмотря на то, что к этому времени ее уже приучили проситься на горшок.

После столь длительного пребывания в товарном вагоне снова встать на твердую землю — ощущение необычное. Мы чувствовали себя как моряки, сошедшие на берег после долгого плавания. Но едва мы вышли из вагонов, как тут же появились офицеры НКВД, которые с особой тщательностью осматривали наш багаж. Они искали драгоценности, документы и литовские деньги. Никому не разрешалось оставлять у себя свидетельства о рождении, дипломы об образовании и другие личные документы. Особенно тщательно и долго досматривали наш багаж. В тот день у нас конфисковали много ценных вещей. И уже стемнело, и пошел дождь, а офицеры все продолжали обыск, и мы вынуждены были заночевать в пустых амбарах на станции.

На следующий день, рано утром на станцию стали прибывать представители разных предприятий области. Они приехали сюда за рабочей силой и хотели выбрать тех, кто им был нужен. Нас выстроили в ряд в том же порядке, в каком мы ехали, чтобы лучше нас разглядеть и решить, можем ли мы им пригодиться. Процедура, жестоко унижающая человеческое достоинство, когда тебя осматривают и оценивают, как скот. Вся эта ситуация напоминала рынок рабов или что-то вроде этого.

В первую очередь их интересовали здоровые, крепкие мужчины и женщины, и они шли по рядам сначала в одну, потом в другую сторону, осматривая выставленный «товар» взглядом экспертов. Они обладали властью и кивком головы или движением руки решали, куда отправить людей и какова будет их жизнь в будущем. Как только они выбирали кого-то, подъезжал грузовик или подвода, и работников с семьями увозили к месту назначения. Пассажиров нашего вагона никто не хотел брать, и никто, конечно, нас не спрашивал, куда бы мы хотели поехать. Спустя некоторое время большинство наших спутников разъехалось, а мы да еще несколько человек из других вагонов так и остались невостребованными.

И. Я решил действовать. Мы знали, что начальник караула, отвечавший за соблюдение порядка в поезде, очень любит выпить. Мы часто видели, как он выпрыгивал из еще не успевшего остановиться поезда и мчался в станционный ресторан «утолить жажду» стаканом водки. И каждый раз этот стакан заметно улучшал его настроение.

Мне удалось поговорить с ним наедине. Я поблагодарил его за то, что он и его люди помогали нам во время длительного пути, а также за то, что они нас благополучно довезли до Бийска. Он был польщен, и я спросил его, не выпьет ли он с нами, чтобы отпраздновать завершение поездки. Начальник задумался на секунду, но жажда выпить победила. — А, почему нет? — сказал он. — Правда, еще светло. Давайте подождем до вечера. Мы договорились о времени. На эту вечеринку я пригласил своего друга Исаака Априля. Мы принесли бутылку коньяка и бутылку красного вина.

Начальник пришел со своим адъютантом. Мы нашли товарный склад, где нам никто не смог бы помешать и, рассевшись, начали выпивать. Прошло не так уж много времени, когда обе бутылки были опустошены. При этом мы пили из своих стаканов по глоточку, а они каждый раз залпом и до дна. Когда настроение у приглашенных поднялось, я обратился к начальнику и прямо спросил у него: — Вы, конечно, знаете людей из нашего вагона. Не найдете ли для нас место, где была бы работа для всех, но не слишком далеко от Бийска? Начальник внимательно выслушал меня и, когда мы закончили вечеринку, пообещал сделать все зависящее от него, чтобы помочь нам. На обратном пути со склада я спросил его о судьбе мужчин, которых разлучили с семьями. Он сказал мне, что всех их будут судить, они получат длительные сроки и отмотают эти сроки в специальных исправительно-трудовых лагерях. Позже подтвердилось, что он был полностью прав.

В совхозном поселке, куда нас привезли, были административные здания, школа, детский сад и ясли, а также маленькая больница и клуб, где люди могли проводить свободное время. Все эти здания размещались в центре поселка, а на окраине стояли бревенчатые дома на две-три семьи или на одну семью. Люди, занимающие высокое положение в совхозе, жили в домах на одну семью, остальные — в многоквартирных.

Площадь бийского зерносовхоза имени Первого мая равнялась 25 тысячам гектаров. Он считался одним из самых крупных в Алтайском крае. Было у совхоза еще два небольших отделения, расположенных в нескольких километрах от его центра.
Одним словом, бутылка коньяка сослужила хорошую службу. В совхозе имени Первого мая началась наша жизнь в Сибири. Всех нас разместили в школе, пустовавшей во время летних каникул. Нам выделили две большие классные комнаты. Там мы должны были прожить два первых дня, но прожили почти месяц. Кроватей не было, и нам пришлось спать на полу. Но после трехнедельного путешествия в «пульмановском вагоне» с дыркой в полу мы, ясное дело, от комфорта отвыкли.

Однако первое, что мы сделали по прибытию, — это сходили в совхозную баню. В ней мы нуждались больше всего. Горячая вода и простое мыло сделали нас самыми счастливыми людьми на всем белом свете.Мы ходили по совхозу, разговаривали с людьми и слушали их рассказы о жизни и работе. Все для нас было совершенно новым и незнакомым.

Вечером состоялось собрание. Перед нами выступил заместитель директора совхоза. Затем представитель местного НКВД рассказал об административных правилах и положениях, которые касаются таких людей, как мы. Здесь мы впервые услышали слово «спецпоселенцы», которое сопровождало нас на протяжении всей жизни в Сибири. Офицер НКВД сказал, что мы: а) не имеем права уезжать из совхоза без специального разрешения, б) два раза в месяц должны приходить в местное отделение НКВД для регистрации, в) обязаны выполнять ту работу, которую нам дадут в совхозе. При нарушении одного из этих трех правил дело передается в суд, и нарушителя приговаривают к трем месяцам тюремного заключения.

Выступления должностных лиц попеременно переводили Израэль и Исаак. В конце собрания мы все подписали документ, подтверждающий, что обо всем проинформированы и полностью со всем согласны. После двух дней отдыха и ознакомления с нашим новым положением и новыми правилами жизни, мы приступили к работе.

....Р.Знакомясь с окрестностями, я гуляла с Гарриеттой на руках по совхозу и однажды решила зайти в один из домов. Никогда не забуду то, что я увидела там. В маленькой комнате вокруг стола сидела семья — мать и семеро ребятишек. Женщина сказала мне, что ее муж на фронте. На столе стоял большой чугунок с картошкой, сваренной в мундире. Перед каждым ребенком — кружка, как я подумала, с молоком, но ошиблась. Когда я подошла поближе, то увидела, что это вода. Рядом с каждой кружкой — по большому ломтю хлеба и соль, в которую дети макали хлеб и картошку.Хорошо помню свое удивление при виде румяных здоровых мордашек этих ребят. Я тогда подумала: а что если нам придется питаться так же? Как будут выглядеть мои дети, если у них будет такая «диета»?

...И. Как и других мужчин, меня определили рыть глубокую яму, которую готовили под закладку силоса. Я старался, как мог, чтобы не подвести остальных членов бригады, но у меня просто не было сил выполнять такую тяжелую работу. На следующий день я вынужден был пойти к врачу и просить освобождение. Местный врач ничем не могла мне помочь и направила меня на врачебную комиссию в Бийск. В Бийске после тщательного медицинского осмотра я, наконец, получил свидетельство, удостоверяющее, что являюсь инвалидом в результате перенесенного полиомиелита и, таким образом, освобождаюсь от выполнения какой-либо физической работы. Вернувшись в совхоз, я показал свидетельство директору. Он спросил, какое у меня образование. Я рассказал ему, что по образованию экономист, окончил университет в Лейпциге. Он, не дав мне закончить, предложил: «У меня есть работа по вашей специальности. Будете работать бухгалтером в ремонтной мастерской».

Поскольку места в детских яслях для Гарриетты не нашлось, Рахиль разрешили остаться дома. Однако нашу бабушку вместе с другими женщинами отправили на работу во фруктово-ягодный сад. В школе мы прожили около четырех недель, после чего переехали в одну из комнат большого многоквартирного бревенчатого дома, который был недавно отремонтирован. Там же жили и многие из тех, кто ехал с нами. Поскольку Израэль работал бухгалтером и, соответственно, относился к более высокой категории работающих, то мы оказались первыми, получившими жилье в этом бревенчатом доме.

Комната, которую выделили нам, была большой — около 25 квадратных метров. А поскольку дом электрифицирован, то мы пользовались электроплиткой, которую нам подарила г-жа Бауэр еще на станции Вилкавишкис. Наконец-то, через
два месяца мы могли закрыть дверь и остаться одни в нашей собственной комнате. С мебелью у нас не было проблем. Нам дали четыре кровати, один стол и четыре стула. Это все, что мы смогли разместить в комнате: много места занимала печка.

Бабушка и Израэль работали в совхозе, Рахиль занималась домашним хозяйством. Приготовление еды не отнимало у нее много времени, да и ограниченный состав продуктов не позволял блеснуть кулинарным мастерством. Появились и другие обязанности. К примеру, дрова для печки нужно наколоть и принести в дом. Чистую питьевую воду брали из колодца. При отсутствии какой-либо канализации грязную воду выносили на помойку. Полы не были покрашены, и поэтому каждый день Рахиль их мыла и скребла. С такой тяжелой домашней работы девушка из Копенгагена вообще никогда не сталкивалась, но, к чести Рахиль, она научилась выполнять не только эту работу, но со временем и многое другое.

Мы подружились с нашими русскими соседями. Они всегда были рады помочь нам и давали советы, когда мы попадали в совершенно незнакомые для нас ситуации. Они помогли нам справиться с трудностями, возникавшими на первых порах, пока мы привыкали к новой жизни. Соседи были простые рабочие люди. Наше появление привнесло интересную и радостную перемену в их скучную и тихую повседневную жизнь. Они сгорали от любопытства и часто приходили в гости. Спрашивали, где мы родились, где жили, в каких странах бывали. Женщин особенно интересовала наша одежда. Они просили продать им что-нибудь, объясняя, что никогда не носили ничего подобного. Они не могли понять, как это так получается, что Рахиль почти каждый день стирает ребячью одежду, а та не линяет. Словом, многое казалось им почти нереальным.

Как-то раз одна из соседок впервые зашла к нам в комнату и, оглядевшись, воскликнула: — У вас столько кроватей, прямо как в больнице! Сначала мы не поняли, чему она так удивилась, но позже выяснилось, что местные жители не привыкли к такому количеству кроватей в одной комнате. Как правило, в их домах стояла одна кровать с огромным количеством подушек, сложенных горой одна на другую и накрытых большой кружевной накидкой. Родители спали на кровати, а остальные члены семьи на полу. На ночь каждый «напольник» по-своему устраивал себе постель из чехлов, матрацев и одеял. Так что и мы узнавали много нового.

В штате ремонтной мастерской, где я начал работать, было 40 человек. Администрацию представляли четверо: директор (Ермолаев), инженер (Васильев), механик и я. Мастерская занималась ремонтом и техническим обслуживанием всей техники и инструментов совхоза. Она была оснащена вполне современной, в том числе заграничной техникой.

Мне отвели маленькую комнатку, оборудованную специально для бухгалтера. Объем работы — довольно-таки большой для одного человека. Все дело в том, что работали в мастерской сдельно, и на каждую запчасть или кусок металла заполнялся бланк заказа. В результате, нужно было обрабатывать огромное количество бухгалтерских документов: приходных и расходных ордеров, сводных таблиц и т. п. Директор Ермолаев очень удивился, когда увидел, что я не пользуюсь счетами, главным инструментом в бухгалтериях всех советских предприятий и в магазинах. Он стоял, наблюдая за моей работой, а потом сказал: — Не могу понять. Как вы, человек с высшим образованием, не умеете пользоваться счетами?
Чтобы овладеть искусством вычислений на деревянных костяшках, я после работы приносил счеты домой и тренировался. И постепенно приобрел все необходимые навыки для того, чтобы быстро считать и при этом не ошибаться.

Мои отношения с другими работниками мастерской были хорошими, а в некоторых случаях даже дружескими. Ермолаев — невысокий, коренастый и очень сильный мужчина лет сорока. Он рассказал мне, что служил подмастерьем у кузнеца и что окончил всего четыре класса. — Я в долгу перед Советской властью за все, чего достиг в жизни, — с гордостью говорил он.

Все квалифицированные рабочие были освобождены от воинской обязанности, потому что ремонтные мастерские отнесли к предприятиям военной промышленности. Ермолаева тоже освободили, о чем он искренне сожалел. Он очень хотел уехать на фронт и помогать бить «фрицев» — так он называл немецких солдат.

В официальных советских кругах к нам, спецпоселенцам, относились как к очень подозрительным и ненадежным элементам. Иметь с нами контакты при определенных обстоятельствах для многих людей было небезопасно. Но в жизни то и дело оказывалось, что нормальные человеческие чувства и отношения важнее приказов и ограничений, установленных партией. Например, Ермолаев часто просил меня остаться после работы. Когда все расходились по домам, мы проходили в маленькую комнату, где на стене висела огромная карта, и он просил меня показать, где сейчас проходит линия фронта и где главные районы военных действий, а также рассказать, как географические условия могут повлиять на военную ситуацию.

Однажды он попросил меня показать, где находится Перл Харбор. Это было как раз после того, как 7 декабря 1941 года японцы атаковали американскую военно-морскую базу, и в советской прессе появились сообщения об этом. Ермолаев плохо разбирался в географии, не скрывал этого и всегда с большим интересом слушал, чтобы и в географии получше разобраться, и побольше узнать о событиях, происходящих в мире. Вскоре я убедился в том, что человеческие качества этого человека намного выше, чем у некоторых, куда более образованных людей.

Алтайский край знаменит своими сильнейшими зимними буранами. Однажды поздно вечером, когда начавшийся еще с утра буран продолжал бушевать, и никто не осмеливался выйти из дома, раздался стук в дверь. Я был очень удивлен, увидев на пороге Ермолаева. Он стоял весь запорошенный снегом с рюкзаком за плечами. Я предложил ему войти. Войдя в комнату, он объяснил, что назначен командиром отряда местной самообороны. Они проводили учения, и, проходя мимо, он увидел свет в нашем окне и решил зайти поговорить.

Я спросил его, почему для учений выбрали такую ужасную погоду. Он ответил, что его команда привыкла подниматься по тревоге и совершать марш-броски в любую погоду. Я предложил ему стаканчик водки, он не отказался.
Потом я еще несколько раз наполнял его стакан, и вскоре бутылка оказалась пустой, но Ермолаев и не собирался уходить. Дети давно уже спали. Нужно было укладываться маме и Рахиль. Ермолаев вскоре, кажется, понял, что своим присутствием доставляет неудобство, и заботливо предложил: — Если ваши женщины хотят ложиться спать, я сяду спиной, чтобы их не смущать. Обещаю, что подглядывать не буду. Когда «мои женщины» легли в постель, и все затихло, Ермолаев подошел к своему рюкзаку и вынул оттуда мешочек муки: — Это вам. Я бы не хотел, чтобы кто-то еще узнал об этом.

Работники совхоза для подкормки кур и свиней покупали мякину. Этот отличный корм стоил дешево. Наша ремонтная мастерская была единственным предприятием, где ремонтировали любую технику, в том числе двигатели и трактора. Недалеко от совхоза стояла мельница, и если там что-то выходило из строя, то в нашей мастерской ремонтировали и эту мельничную технику. Поэтому директору мельницы было выгодно поддерживать дружеские отношения с директором ремонтной мастерской, который в критических ситуациях мог всегда придти на выручку.

Ермолаев пользовался на мельнице особым уважением. Если он привозил туда сто килограммов мякины, то в обмен получал сто килограммов муки высшего сорта по хорошо известному и часто используемому принципу «долг платежом красен». Этого принципа придерживаются во всех странах, а в Советском Союзе он тем более необходим как условие, чтобы сводить концы с концами.

К чему я об этом? А к тому, что только в буран Ермолаев мог незаметно придти к нам домой и принести такой бесценный гостинец. Если бы кто-то увидел его и спросил, что это он делает на улице в такую ужасную погоду, он бы ответил так же, как и мне: был на учениях с полной выкладкой. Конечно, он рисковал. Был бы он замечен в связи с нами, да еще, если бы узнали, какой редкий и ценный подарок он нам сделал, дело могло закончиться очень серьезными неприятностями для него, поскольку он был членом партии и занимал ответственный пост в совхозе. Иначе говоря, общение с такими ненадежными, социально опасными элементами, как мы, могло неблагоприятно повлиять на его карьеру. И тем не менее, его простой, но мужественный поступок доказал, что человеческие чувства и сострадание неподвластны политике и идеологии партии так же, как и различным приказам и директивам органов власти.

Купить муку в то время было невозможно. Гостинец Ермолаева помог внести хоть какое-то разнообразие в наш скромный и однообразный рацион. Но самым важным для нас являлось то, что в таком далеком уголке Сибири у нас появился первый русский друг. Хороший человек запаса.

Наша жизнь в совхозе постепенно вошла в обычное русло. Я был доволен работой, даже несмотря на то, что моей месячной зарплаты нам хватало только на неделю. До следующей зарплаты мы жили на деньги, которые получали от продажи детских и других вещей из нашего гардероба, которые мы в спешке затолкали в чемоданы в Литве. На вырученные деньги мы покупали молоко, масло, картофель и многое другое.

Полки местных магазинов пустовали. И барахолка — единственное место, где удавалось купить и одежду, и обувь. Ездили и мы на нее. Каждое воскресенье сотни людей приезжали сюда, чтобы что-нибудь купить, продать или обменять.
Безусловно, наши жилищные условия, наш быт очень сильно отличались от того, к чему мы привыкли в Литве. После всего, что мы пережили, наша прошлая жизнь казалась нам чем-то очень далеким и сказочным. Но мы не могли предаваться воспоминаниям и мечтаниям и принимать желаемое за действительное. Мы хотели выстоять и выжить, и положение, в котором мы оказались, требовало предельной собранности и максимальной сосредоточенности.

Мы скоро привыкли к жизни в совхозе, которая, по сравнению с тремя неделями кошмара в товарном поезде, стала казаться нам просто роскошной.

Благоприятный климат Алтайского края хорошо подействовал на здоровье многих депортированных. Моя мама много лет страдала аллергией. По заключению врачей, у нее был неподдающийся лечению вид крапивницы. Она консультировалась у многих специалистов в разных странах и перепробовала все виды лекарств и диет, и ничего ей не помогало. После приезда сюда аллергия у нее исчезла, и никогда больше не было никаких рецидивов.

Алтай — это большой регион в Западной Сибири с красивой природой и плодородными землями. То, что мы увидели там, ничем не напоминало холодную и мрачную Сибирь, о которой Рахиль читала в книгах. Она все время говорила:
— Это не настоящая Сибирь. Вокруг такая пышная растительность и такая богатая природа. Уже в феврале так припекает солнце! «Географические» сомнения Рахиль оправдались: настоящую Сибирь нам еще предстояло увидеть."
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment