jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

мемуары супругов Рахлиных. «Сибирская сага. 16 лет возвращения» 2

...Из одного такого похода на рынок бабушка вернулась сияющая, и мы, заинтригованные, стали с нетерпением ждать ее рассказа. С гордостью она достала из сумки мешочек с... кофейными зернами. А произошло вот что. Она зашла в магазин. В темном углу, не веря своим глазам, она разглядела огромный мешок с необжаренными кофейными зернами. Осталось загадкой, каким образом этот мешок попал в Бийск, где почти никто не пьет кофе. На всякий случай она спросила продавца, что в мешке. Он не знал. Однако покупать «это» он ей не советовал, рассказав, что на днях несколько человек купили, а потом пришли к нему с жалобой, что он продает что-то настолько несъедобное, что даже каша из этих зерен не варится, хотя они варили их несколько часов кряду. Продавец потерял дар речи, когда, несмотря на его предупреждения, она купила почти два килограмма этих несъедобных зерен.

Так и осталось неясным, откуда привезли этот кофе, и как долго он пролежал в магазине, пока, наконец, пришло время, оценить его по достоинству. И нашим друзьям из Литвы он пришелся по вкусу. Мы жарили кофейные зерна на обыкновенной сковородке, а поскольку кофемолки не было, то заворачивали обжаренные зерна в полотенце и измельчали молотком. Вот таким примитивным, но достаточно эффективным способом мы получали отличный кофе. Конечно, его нельзя было сравнить с тем, к которому мы привыкли в Дании. Но тут опять вопрос в приспособлении к тем обстоятельствам, в которых мы оказались. Как много лет пройдет, прежде чем мы снова станем пить кофе в Копенгагене!

Наша нынешняя повседневность лишилась самых простых вещей, которые в нашей прошлой жизни подразумевались: вода, дрова, обычная кухонная утварь. Теперь все нужно где-то отыскивать, откуда-то привозить и как-то обустраивать. Уход за детьми и домашнее хозяйство легли на плечи Рахиль. И тем не менее по вечерам она находила время учить русский язык и довольно скоро уже могла читать русские газеты.

Привыкать к новым условиям жизни всегда трудно. Тем более оказавшись в совершенно незнакомом мире. Мы находились среди людей, которые в большинстве своем, хотя и относились к нам по-дружески, но с нами имели мало общего. Мы и думали, и чувствовали не так, как они. Их менталитет так и остался чуждым нам даже спустя годы, когда мы, казалось, свыклись с мыслью, что так и не вернемся домой.

Со временем размышления о нашей ссылке уже не причиняли такую боль, как в первое время. Может быть, потому, что теперь мы знали о масштабах военных действий и ужасах, творящихся на оккупированных немцами территориях. Мы понимали, что, находясь в ссылке, защищены от зверств нацистов и, возможно, от смерти в гетто, где погибли десятки тысяч евреев из прибалтийских государств. Однако не все депортированные придерживались такого же мнения. Некоторые литовцы говорили, что предпочли бы немецкую оккупацию ссылке в Сибирь. Позже мы узнали, что многие литовцы приветствовали немецкие оккупационные войска. Они ведь, эти доблестные воины фюрера, изгнали из Литвы советскую армию, а значит, и советскую систему, навязанную стране.

...приехал политрук, чтобы проверить, не сбилось ли руководство и население крупного советского хозяйства с политического курса партии, а заодно проследить за депортированными, за их связями с местными людьми.
Политрук — значит политический руководитель. Им можно стать, но не каждому, кто захочет, а исключительно партийному работнику. В обязанности политрука входил контроль за работой партийной организации. Кроме того, он должен был наставлять на правильный путь и беспартийных.

Политрук, приехавший в наш совхоз, оказался настоящим аппаратчиком. И первая задача, которую он поставил перед собой, касалась нас, спецпоселенцев. Он хотел знать о нас все: откуда мы, кто мы такие, чем занимались раньше. Сделать это было не слишком сложно. Ему просто нужно было обратиться к начальнику НКВД, у которого в папках хранились подробнейшие досье на каждую семью. Затем он посчитал своим долгом убрать всех ссыльных с конторских должностей и перевести их на выполнение только физической работы. Одну из местных девушек он послал на ускоренные курсы бухгалтеров, и, когда она через шесть недель вернулась, Израэля сразу уволили и перевели на трудную физическую работу.

Израэль пошел к директору совхоза и объяснил ему, что он не отказывается от физической работы, но из-за своей инвалидности не может выполнять ее. Внимательно выслушав его, директор сказал: — Не нервничайте! Я видел в бане, что у вас с ногами. Я постараюсь найти вам работу, которую вы сможете выполнять. И он сдержал свое слово. Однако неугомонный политрук проследил, чтобы и Рахиль тоже определили на работу, так как, по его мнению, наша бабушка еще такая здоровая, что в состоянии в одиночку запросто управиться с домашним хозяйством. И мы с Рахиль стали работать вместе.

Мы разбирали старые развалившиеся бараки, построенные из самана — необожженных кирпичей, сделанных из глины с примесью навоза и соломы. В этой части Сибири такой кирпич-сырец издавна использовался в качестве строительного материала. Главное условие: выбирать нужно целые кирпичи, которые можно повторно использовать. Работа была значительно легче рытья ям, но все равно очень трудная. Кирпичи оказались настолько хрупкими, что рассыпались в руках, превращаясь в пыль.Но, к всеобщему удовлетворению, с разбором бараков мы справлялись и даже заработали кое-какие деньги. И самое приятное во все этом было то, что за нами никто не следил. Мы в этом смысле являлись свободными людьми. Мы сами определяли, в каком темпе работать.

В апреле начали сажать картошку. Как и всем в совхозе, нам тоже выделили участок земли, примерно три сотки. Но нам не на что было купить рассаду. И снова нам помог директор совхоза Селукянский. Когда он узнал, что у нас нет рассады, он разрешил нам брать картофельные очистки в столовой. А столовских работников попросил снимать кожуру потолще. Селукянский посоветовал брать кожуру как минимум с тремя глазками, то есть с тремя почками, из которых пойдут ростки.
Мы внимательно слушали его наставления, но не верили, что даже из самых толстых картофельных очистков может что-то вырасти. Мы даже немного расстроились, решив, что над нами смеются. Однако выбора у нас не было, и мы все сделали так, как он сказал.

Через несколько недель появились зеленые всходы на нашем картофельном поле. Они быстро росли, превращаясь в большие кусты ботвы, и спустя некоторое время мы попробовали первую картошку с собственного огорода. Нам казалось, что вкуснее ее ничего не ели, и стали с нетерпением ждать сбора урожая. Но лишь радость этого ожидания и осталась у нас, поскольку собрать урожай с нашего поля нам так и не пришлось.

В один из дней в конце июня 1942 года внезапно появившийся и, как всегда не представившийся офицер НКВД без всякого выражения на лице приказал упаковать вещи и приготовиться к отъезду. Он не сказал, куда нас повезут, сколько мы будем ехать и не объяснил, почему нам снова нужно куда-то уезжать. Мы же вопросов не задавали. К тому времени мы уже знали, что вопросы представителям НКВД задавать бесполезно. Мы должны на их вопросы отвечать и подчиняться их приказам. Никому бы и в голову не пришло протестовать или просить об отсрочке.

Мы попрощались с нашими русскими друзьями и соседями, с которыми за время, прожитое в совхозе, подружились. Многие из них плакали. Они понимали, что нас опять ждет что-то страшное и неопределенное.Было бы преувеличением сказать, что мы привыкли к местному климату, но мы прижились здесь. И было больно оттого, что нас снова куда-то вырывают и что каждая новая перемена ведет только к худшему. Никто не в силах был облегчить нашу участь.

...На девятый день нашего пути из Якутска, шестнадцатого августа мы прибыли в поселок Быков Мыс, что в дельте реки Лены, у моря Лаптевых. Около четырехсот человек были высажены здесь. То, что мы увидели на берегу, показалось нам еще страшнее, чем то, что мы видели раньше. Здесь не было ни пристани, ни домов. Плоскодонные баржи, на которых мы плыли, подтянули почти вплотную к берегу, и по наскоро сбитым сходням люди стали выгружаться.

Над узкой полоской берега нависал крутой обрыв из многолетнего льда, прикрытого тонким слоем почвы. Все вокруг — грязно-серого, коричневого и черного цвета. Ни деревьев, ни кустарников, ни травы. Ничего живого. Шел дождь. Вот какое, оказывается, наше место назначения, вот куда мы ехали двадцать четыре дня.

Вдали, у берега стояла большая баржа, которая, как мы подумали, села на мель. Куриганов, показав именно на эту баржу, сказал, что мы будем жить там. Но прежде, чем попасть в «отель», мы должны вымыться в бане. Выстроившись цепочкой, мы стали подниматься вверх по склону к бане. Когда дошли до нее и увидели, что она собой представляет, мы поняли, что если до сих пор у нас не было вшей, то теперь они обязательно будут.

Короткая беседа с главным банщиком, десятирублевая купюра, и мы получаем справку о том, что семья Рахлиных, состоящая из троих взрослых и двоих детей, прошла санобработку. Теперь мы настолько чистые, что нам можно подниматься на борт тысячетонной баржи, которая на неопределенное время станет домом для нас и четырехсот других ссыльных.

В трюме мертвого корабля — люди разных национальностей: примерно сто семьдесят литовских евреев, немцы из Ленинградской области, карелы с советско-финской границы и литовцы. Нам указали на верхнюю полку широкой двухъярусной кровати в большой «общей спальне». Здесь нам предстояло жить и спать. На нижнем ярусе размещалась другая семья. Все вокруг напоминало муравейник. Больные, грязные, измученные люди были собраны в темном, тесном и душном помещении. Казалось, это — врата ада, и нас охватил ужас. Наверху в деревне на стене одного из домов мы видели плакат: «Благосостояние людей — самая главная задача партии». Ясно, что это к нам не относилось. В задачи партии, провозгласившей счастливое будущее для всего человечества, не входило создание хотя бы мало-мальски сносных жилищных условий для каких-то ссыльных.

Для приготовления пищи на четыреста человек использовались две бочки, которые топились дровами. На них мы могли что-то приготовить для детей и вскипятить чайник. И больше ничего, поскольку к этим так называемым плитам стояли длинные очереди, и готовить нужно было очень быстро. Если кто-то задерживался у плиты, то сразу же начинались жалобы и крики стоящих сзади. Таким образом, решилась наша жилищная проблема по крайней мере на ближайшие несколько недель. Теперь нужно искать работу.

Нас всех мучил вопрос: почему власти решили отправить нас сюда? Не потому ли, что Алтайский край слишком хорош для таких, как мы? А может быть, сослав нас к Северному Ледовитому океану и полностью отрезав от внешнего мира, они обезопасили себя? Или же им просто была нужна рабочая сила? Едва ли существовал определенный ответ на эти вопросы. Ссылку в Быков Мыс мы восприняли, как дополнительное наказание. В арктических районах работали люди со всего Советского Союза. И хотя в большинстве случаев это была трудная работа, не все могли получить ее. Сначала желающих работать на Севере обязывали пройти медицинскую комиссию, и только самые сильные и здоровые могли рассчитывать на то, что с ними заключат договор. С другой стороны, для работающих здесь много льгот: высокая зарплата, длительный отпуск, бесплатный проезд на отдых в южные районы страны. Кроме того, мужчины, работающие на Крайнем Севере, освобождались от воинской обязанности.

Однако все эти критерии отбора никаким боком не касались депортированных, и никто не обращал внимания ни на возраст, ни на состояние здоровья, ни на пол. У нас вообще не было никаких прав, и мы не могли обжаловать решение властей.

Естественно, возникал вопрос: зачем проводить такие грандиозные операции, включая конвоирование, организацию и планирование? Неужто только для того, чтобы привезти физически слабых мужчин, женщин и детей в места с невероятно суровым климатом? Ведь на выполнение этих задач затратили столько времени и средств.

Но не стоит искать логику там, где дело касается решений и действий советских властей. Наиболее приемлемое объяснение — нехватка рабочей силы для ловли и обработки рыбы. Дельта реки Лены богата рыбой. Здесь в больших количествах водятся лососевые, осетровые и многие другие виды. Уже в течение многих лет в стране ощущалась нехватка продовольствия, но проблема стала особенно острой, когда началась война. Требовались срочные меры, и рыбным ресурсам отводили важную роль в обеспечении населения продовольствием. Теперь и мы должны были участвовать в ловле, обработке и транспортировке сибирской рыбы.

Вскоре стало ясно, что наших сил для этого недостаточно. Только немногие мужчины могли выполнять тяжелую физическую работу в таких суровых климатических условиях.

Только десять процентов людей из нашей группы работали рыбаками, еще пятнадцать — занимались засолкой и укладкой рыбы в огромные деревянные бочки. Некоторые вязали и чинили сети. Все это выглядело совершенно абсурдно. В Алтайском крае многие из нас работали в сельском хозяйстве, и всем нравилось, как мы работаем. Наш труд там был гораздо более плодотворным, чем здесь. Но вместо того, чтобы и дальше получать выгоду от нашей работы, нас выслали за несколько тысяч километров, где наш труд не имел большой ценности. В Министерстве рыбного хозяйства в Москве, возможно, решили увеличить объем вылавливаемой рыбы. Но из-за недостатка рабочей силы они не могли этого сделать и обратились в НКВД. В ведении этой организации к тому времени оказались громадные трудовые резервы. И вот «идеальное решение» проблемы: использовать депортированных. Тем более, что всесильный НКВД мог переместить нас в любую часть Союза.

Так и случилось. Из Алтайского края, провезя через всю страну, с юга на север, и превратив в толпу больных и истощенных людей, нас доставили на пустынный северный берег. Мы никогда не узнаем, были ли ответственные за наше перемещение удовлетворены результатом, и получили ли они то, что хотели. Для нас же эта пересылка стала трагедией.

Нам пришлось жить в таких первобытных условиях, какие было трудно представить. Быков Мыс — это маленький выступ суши, отделяющий дельту Лены от моря Лаптевых, кусочек вечной мерзлоты, покрытый тонким слоем почвы. Страшная, холодная и враждебная окружающая среда, где нет ни птиц, ни животных, ни сколько-нибудь заметной растительности. Лишь тундра, покрытая мхом и лишайниками. На два месяца наступала полярная ночь, когда все окутывала сплошная темнота.

Для нас эти «ночные дни» были особенно тяжелыми. До порта Тикси — около сорока километров. Лишь только там есть больница и средняя школа. Зимой — пурга, снежная буря, которая бывает только в Арктике. Снегом заносит дома, и, пока метет по несколько дней подряд, нельзя выйти на улицу. В такое время мы были полностью изолированы от мира.

За все время, пока жили в Быковом Мысе, мы не ели ни картофеля, ни лука, ни вообще каких-либо овощей. От такого питания люди слабели, у некоторых началась цинга. Мы не знали, как долго пробудем здесь. Нам не на что было надеяться, и в самые черные дни нас одолевал страх, что нам никогда не удастся вырваться отсюда. Дружеские отношения и дух солидарности среди депортированных — вот то единственное, что освещало наше мрачное положение.

Часть Быкова Мыса выходила на север, в сторону Ледовитого океана, другая часть — в залив, где размещались государственные склады и отделение рыбозавода. На рыбозаводе перерабатывали то, что сдавали рыболовецкие совхозы и бригады. Рыбу солили и укладывали в деревянные бочки, которые хранились до начала навигации на реке Лене, до первой недели июля. Конторы, рыбозавод и мастерские по ремонту снастей располагались на холме. Здесь работали мужчины и женщины, которые по состоянию здоровья не могли заниматься рыболовством.

Расположение рыбозавода именно здесь имело одно преимущество, созданное самой природой, климатом. Замороженная и соленая рыба хранилась в естественных холодильных камерах, которые вырубались прямо в вечномерзлом грунте. И не было того риска, который трудно избежать при хранении рыбы в современных морозильниках, когда при отключении энергии продукты могут испортиться.

...И. С директором рыбозавода — Акимом Андреевичем Семикиным, я встретился, когда искал работу. Мы поговорили, и он предложил мне должность экономиста. Я, сразу согласился. В поселке — только начальная четырехлетняя школа, так что учитель иностранного языка не требовался.

Когда я спросил Акима Андреевича о том, где нам жить, он ответил: — Вы должны построить себе юрту. Юрта — это жилище из глины. В таких сооружениях жило местное население. А когда я ему сказал, что в жизни не держал в руках топор и не обучался плотницкому делу, он посоветовал объединиться с другими мужчинами и начать строить. Он обещал присмотреть какой-нибудь строительный материал на рыбозаводе.

Выбора не было, и я взялся за осуществление этого проекта. Сначала я нашел шестерых мужчин, у которых были такие же проблемы с жильем. И хотя никто из нас до этого никогда не строил домов, мы начали строительство с оптимизмом и неукротимой энергией, подстегиваемые необходимостью и желанием обеспечить кров для наших жен, матерей и детей. Юрту нужно построить до наступления зимы. А уже в сентябре несколько раз выпадал снег. Правда, он быстро таял. Скоро все водное пространство вокруг нас скует лед...

Однажды нас вызвали к представителю НКВД. Плотный блондин в военной форме с офицерскими знаками различия с холодным выражением сказал, что мы останемся здесь до конца жизни. Услышанное шокировало нас. Однако мы были уже достаточно опытными, чтобы не задавать вопросов и, главное, лишить его возможности поиздеваться, унизить нас. Проинформировав нас об условиях нашего нахождения в Быковом Мысе, он через стол пихнул нам какую-то бумагу. Это была подписка о невыезде. В ней указывалось, что мы ознакомлены с положением, по которому нам никуда не разрешается уезжать без специального разрешения.

На самом деле такая подписка была лишней.Впрочем, если есть правило, оно должно неукоснительно выполняться даже здесь, за Полярным кругом, где ни одно живое существо не смогло бы выжить, сбежав в тундру.Мы поставили свои подписи и с самыми мрачными мыслями вернулись на баржу. На этом грузовом несамоходном судне мы прожили три недели: самые страшные за все время нашей ссылки. Нас вынудили жить в несносном зловонии и тесноте, бок о бок с сотнями других ссыльных.

Там же мы пережили страшный шторм, начавшийся как-то ночью, когда баржу чуть не сорвало с якорей. Только благодаря горстке смельчаков, которые несколько часов с помощью веревок и канатов закрепляли баржу, нас не унесло в море. Волны захлестывали палубу и, проникая внутрь, заливали наши спальные закутки, и мы все промокли до нитки. От отчаяния и безысходности атмосфера стала невыносимой. Никто больше не хотел оставаться на барже, но уходить было некуда.

Через три недели Израэлю удалось найти для нас пристанище в семье русского рыбака. Семья Земляковых гостеприимно приняла нас, окружила теплотой, заботой так же, как уже много раз делали их соотечественники. Они нас приютили на время, пока достраивалась наша юрта. В их маленьком домике, где жило двое взрослых и двое детей, разместились еще пятеро. Земляковых такая теснота не смущала. А мы, несмотря на то, что спали на полу, были счастливы от сознания, что спим теперь не на барже, в зловонной, душной и напряженной атмосфере.

Все напряженно трудились, достраивая юрту, но работа шла медленно. Трудно было достать необходимые строительные материалы: кирпич для трубы, стекла для окон и многое другое. На Быков Мыс, похожий на маленький островок, отрезанный от остального мира, практически все необходимое для жизни доставлялось за полторы тысячи километров по реке Лене в период навигации, которая длилась два месяца. В течение девяти-десяти месяцев Быков Мыс находился в полной, почти неземной изоляции, и все запасы строго лимитировались.

Самое близкое место, связывающее поселок с внешним миром, — порт Тикси. Один раз в неделю туда прилетал самолет с почтой и пассажирами. Зимой до Тикси добирались на собачьих упряжках. Когда начиналась пурга, какая-либо связь вообще прекращалась. Никто не осмеливался даже выходить из дома, а уж тем более отправляться куда-то на собачьих упряжках. Пурга — это сильная метель, переносящая огромные массы снега. Видимости никакой, и невозможно определить ни направление ветра, ни свое местонахождение. Иногда, сделав всего несколько шагов от дома, человек терял ориентацию. Вот поэтому, когда нам нужно было выйти за дровами, мы привязывали к поясу веревку, с помощью которой добирались до дома. Местные жители — якуты, могли предсказать пургу за несколько дней.

Юрту мы сложили из лиственничных бревен, которые нам дали на рыбозаводе. Такие двухметровые бревна, связав их в плоты, сплавляли с верховьев Лены. Из воды бревна вытаскивали баграми. Эту опасную работу выполняли мужчины из нашей группы. Люди неопытные, они неумело балансировали на плотах в отличие от лесосплавщиков, которые прыгали по плотам, как акробаты. Некоторые из наших мужчин по несколько раз оказывались в воде, пока им не удавалось вытащить нужное количество бревен.

Площадь юрты составляла примерно семьдесят квадратных метров. Фундамент — из целых бревен, а стены — из распиленных вдоль на две половины. Пилы и топоры — наш единственный инструментарий. Работать было трудно, но мысли о том, что строим юрту для наших семей, придавали силы. Закончив плотницкие работы, мы нарезали куски дерна и обложили ими юрту, соорудив таким образом что-то вроде еще одной внешней стены. Изнутри стены обили необструганными досками.

В юрте было три комнаты. В каждой — печка и крошечное окошечко. Нам выделили самую теплую комнату — в середине юрты, потому что Гарриетта и Шнеур из жильцов были самые маленькие. Мы переехали, и все вместе справили новоселье. Давно мы не испытывали такого облегчения и чувства гордости.

Мебель в нашем новом доме очень скромная: широкие нары для нас с детьми и одни узенькие — для бабушки. Между нарами у окна — стол и два табурета. Всю мебель сконструировали и сделали сами. В нашей комнате разместилась еще одна семья — пожилая полька и ее взрослые дочь и сын. В двух других комнатах — 18 человек. Всего в нашей юрте жили двадцать шесть человек.

После переезда началась наша «стабильная» жизнь в Быковом Мысе. Израэль ходил на работу на рыбозавод, Рахиль и бабушка присматривали за детьми и занимались хозяйством. Конечно, в наших условиях трудно войти в нормальный жизненный ритм. Да, мы решили проблему с жильем, а что дальше? Как выживать? Единственное утешение — мы не одни. Многие в таком же положении, и мы старались помогать друг другу. Мы часто собирались у кого-нибудь. Угощений не было, но чашку чая всегда предлагали, а этого вполне достаточно, чтобы создать уютную атмосферу для разговоров обо всем на свете.

Далеко от нас бушевала война, шли жестокие бои на всех фронтах. Мы получали очень скудную информацию о происходящем. На рыбозаводе была маленькая радиостанция, которая служила единственным источником связи с внешним миром. Каждый вечер, ровно в семь двое молодых людей из нашей группы приходили на радиостанцию, где вместе с другими слушали новости из Москвы. И каждый раз мы, сидя в юрте, с тревогой ожидали их возвращения с последними сводками о военных действиях. Много месяцев не было никаких обнадеживающих новостей. Только в феврале 1943 года наши информаторы вернулись с хорошими новостями: немецкая армия, окруженная под Сталинградом, капитулировала. И хотя эта победа Красной Армии, ставшая одним из поворотных этапов войны, прямо не влияла на наше положение, у нас появилась первая, пока еще слабая надежда, что с окончанием войны изменится и наша жизнь.

Наступила полярная ночь, больше двух месяцев мы не видели солнца. Ссыльным пережить эти месяцы трудно и физически, и психологически. Нас не покидало ощущение, что никто и никогда не узнает о нашей судьбе, и мы все здесь скоро погибнем. В эти месяцы в отсутствии солнца мы часто наблюдали северное сияние — захватывающее дух яркостью и разноцветьем природное явление. Все выходили из юрты, чтобы посмотреть на эту загадочную игру природы.
Но северное сияние — явление, хотя и красивое, но чисто внешнее и в нашу темную юрту не проникавшее. Для освещения ее использовались примитивные самодельные светильники из консервных банок. Они сильно коптили и чадили, но давали хоть какой-то свет. Электричество было только в конторах, на рыбозаводе и в мастерских.

Печка у нас топилась хорошо, а это значит, что мы ее правильно сложили. Она не дымила, быстро нагревалась и долго сохраняла тепло. Самым трудным было найти дрова. От рыбозавода нам выделили немного дров, но мы быстро их израсходовали, и теперь до конца зимы нам нужно добывать дрова самим. Если везло, на берегу находили плавник. Если — нет, то вынуждены были ходить за дровами на разные строительные площадки. Делалось это, конечно, не совсем легально, но сторожа обычно закрывали на это глаза, потому что сами были в таком же положении. Другого способа обеспечить себя дровами не существовало, поскольку в Арктике деревья, которые можно использовать на дрова, не растут.

Р. С водой — значительно лучше: достаточно спуститься к реке. Зимой, правда, нужно уходить далеко от берега, чтобы сделать прорубь во льду. Поскольку Израэль работал, то кроме меня за водой ходить было некому. Обычно мы, женщины, ходили за водой целой группой, каждая несла ведра и пешню для рубки льда.

За продуктами в магазин, стоящий на горе примерно в полукилометре от нашей юрты, мы с бабушкой ходили практически каждый день. Мы покупали хлеб, сахар, муку, яичный порошок и сухое молоко. Все было строго нормировано, а большинство продуктов привозилось в Тикси из Соединенных Штатов. Без ограничений мы могли покупать только рыбу. Она была замороженная, но хорошего качества, разного вида, и мы старались каждый день готовить ее по-разному. Вместе с другими ребятами Шнеур научился коптить рыбу в дымовой трубе, и у него неплохо получалось. Копченая рыба очень вкусная. Особенно хорошо для такого вида копчения подходит крупная жирная сельдь. Мы могли покупать разные виды лососевых рыб, а иногда и осетровых. При поджаривании одного осетра натапливалось несколько стаканов жира, и мы использовали его для других целей в хозяйстве. В нашем питании совершенно отсутствовали овощи. Не было даже картофеля. И скоро у многих развился авитаминоз. Весной многие ссыльные заболели цингой.

...И. Нам с трудом удавалось сводить концы с концами. Поскольку мама и Рахиль не работали, то зарплаты, которую я получал на рыбозаводе, хватало недели на две. Однако нас спасали скромные остатки содержимого наших чемоданов. У нас осталось не так много одежды и других вещей, и все же мы еще могли что-то продать. Покупателей было немного, и в основном рыбаки. За хорошие уловы они получали большие деньги, а потратить их было негде, так как полки магазинов пустовали.
Иногда они приходили к нам и спрашивали о вещах на продажу. Однажды к нам зашел высокий рыбак и спросил, нет ли у нас костюма. Ему подошел один из моих костюмов. За него он отдал две банки американской тушенки и сорок килограммов американской муки. Трудно было понять, кто из нас больше удовлетворен сделкой.

Выполняя обязанности экономиста и бухгалтера рыбозавода, мне пришлось познакомиться с совершенно новой для меня отраслью и методами работы. Как и на всех других предприятиях в Советском Союзе, у рыбозавода имелся план, подготовленный и утвержденный Министерством рыбного хозяйства в Москве. За выполнением этого плана следил директор. Это входило в круг его обязанностей, и за это он нес всю ответственность. По этому плану рыбозавод должен был сдавать государству двадцать тысяч тонн рыбы в год. Рыбу поставляли рыбаки, приезжающие из маленьких рыбацких деревушек, разбросанных на островах в дельте реки Лены, растянувшейся на 400 километров. Впрочем, рыба, которую привозили рыбаки, составляла лишь часть плана рыбозавода.

Отчеты от каждой рыболовецкой бригады поступали ко мне, я приплюсовывал к ним уловы рыбаков, неработающих в бригадах, и составлял общий отчет. Каждую неделю я посылал в Москву телеграмму с информацией о недельном улове и ходе выполнения годового плана.

Между рыбозаводом и рыболовецкими бригадами радиосвязи не было, и летом отчеты привозили мне на моторных лодках, а зимой — на собачьих упряжках. Часто из-за пурги сведения вовремя не поступали, и такие задержки создавали много проблем при составлении недельных отчетов. Все балансовые документы, которые отправлялись в Москву, подписывал Семикин, директор рыбозавода, с которым у меня сложились хорошие отношения.

В зимний период, который длился десять месяцев, рыбу ловили подледным методом. Это очень трудный, но единственно возможный способ ловли. Через полыньи, прорубленные во льду, сети опускали в воду и через сутки вынимали. Рыба через полчаса замерзала, и ее оставляли здесь же на льду, затем, по мере накопления, отвозили на рыбозавод.

На рыбозаводе — несколько групп рыбаков. Одна группа состояла из тех, кого приняли на постоянную работу. Они получали заработную плату независимо от того, сколько рыбы наловили. Их нанимало государство, и за их уловами строго следили. Ни при каких обстоятельствах они не могли оставить себе ни одной хотя бы и маленькой рыбы. Однажды один из депортированных из Литвы, работавший рыбаком, принес домой немного выловленной рыбы. Вскоре это обнаружили. Его осудили за кражу государственной собственности и отправили на три года в исправительно-трудовой лагерь.

Другая группа рыбаков не работала на рыбозаводе. Они ловили «в свободном режиме», а деньги получали только за то, что сдавали государству. Они могли приносить домой столько рыбы, сколько хотели. Еще одну группу сформировали из рыбаков, которым поставили условие, что первые четыреста килограммов они сдают государству, а после могут ловить для себя.

Один из ссыльных, мой хороший друг Свирский, и я решили попытать рыбацкое счастье. Свирский работал в бухгалтерии рыбозавода. Нам дали снасти и провели подробный инструктаж по благородному искусству ловли рыбы. Обучал нас этому искусству старый якут. Он не отличался грамотностью, но зато слыл очень компетентным рыбаком, знавшим все секреты этого дела. Он приложил много усилий, старательно объясняя нам, как ловить рыбу. Когда мы поняли, что подготовлены, то сразу отправились на лед, нашли полынью и забросили сети.

Как и положено, мы оставили сети на двадцать четыре часа и очень волновались, когда через сутки пришли проверить их. К нашему удивлению и радости мы вытянули на лед почти десятикилограммовую рыбину. Это была нельма, один из самых лучших видов лососевых, обитающих в этом районе. Торжествуя, мы вернулись домой и с восторгом были встречены нашими домочадцами.

Про улов мы рассказали нашему учителю, и он сказал, что в этом же месте завтра мы поймаем еще одну нельму, потому что они всегда плавают парами. Так и случилось. На следующий день мы вытащили нельму такого же размера. Наверное, это было везением новичков, потому что, сколько потом мы ни рыбачили, нам больше не удалось поймать такую рыбу. И все-таки в сети кое-что попадалось, и наш улов стал существенным вкладом в обеспечение продовольствием наших семей. Мы со Свирским очень гордились своими достижениями в рыболовстве. А о четырехстах килограммах рыбы, которые мы должны были передать государству за то, что нам разрешили рыбачить, мы «забыли».

Потом пришла телеграмма из Москвы. Из ее содержания я понял, что какой-то ловкий чиновник из Министерства рыбного хозяйства подсчитал, что если сети выбирать два раза в сутки, то уловы удвоятся. И директор рыбозавода, и другие руководители схватились за голову. Но жаловаться бесполезно, и приказ немедленно довели до сведения рыбаков.

Однако рыбаки — народ упрямый. Они не собирались потакать прихотям излишне старательных чиновников из Москвы. И уловы оставались прежними, как и до приказа. Рыбаки знали, что после забрасывания сетей должно пройти время, пока вода успокоится, и рыба начнет подходить к сетям. А если сети забрасывать два раза в сутки, то это может только навредить. Рыба испугается, и, вместо прогнозируемого министерством увеличения объемов улова, эти объемы снизятся.
В связи с постановлением у меня прибавилось много работы. Я должен был теперь проверять, все ли рыбаки выполняют директивы, полученные из Москвы.
К примеру, рыбак, имеющий сто сетей, забрасывая их дважды в сутки, должен отчитываться за двести сетей. А если он будет забрасывать, скажем, те же сто сетей один раз в сутки, то выполнит план только на пятьдесят процентов.

Директор Семикин был, конечно, в курсе, что план не выполняется на сто процентов, и поручил мне изменять отчеты таким образом, чтобы разница между запланированными и реальными данными оказывалась как можно меньше. Я следовал его указаниям, и все шло хорошо. До тех пор,пока гром не грянул среди ясного неба — совершенно внезапно в нашей бухгалтерии появился ревизор. Из Москвы. Он проделал длинный и трудный путь. Последние сорок километров ехал в огромном тулупе и на собачьей упряжке. И все только для того, чтобы проверить, выполняет ли рыбозавод новый план. Я оказался первым, к кому он подошел и попросил показать последний отчет. Я пообещал закончить его к концу дня.

Когда в конце он посмотрел бумаги, то сразу понял, что цифры не совпадают. Ревизор скептически посмотрел на меня и спросил о моем образовании. Я ответил, что окончил семь классов, на что он сухо заметил, что ему совершенно не понятно, как за семь лет в школе я так и не научился хотя бы основам арифметики. Без каких-либо других комментариев он взял все бумаги и отпустил меня домой. Я шел домой в подавленном настроении. Ночью почти не спал, беспокоясь о последствиях отсутствия знаний по арифметике. Я был совершенно уверен, что в лучшем случае меня обвинят в неряшливости, халатности и уволят. А в худшем? А в худшем могут обвинить в саботаже путем манипуляций и изменения правительственных документов, имеющих огромную важность для народного хозяйства, а это грозит десятью годами в исправительно-трудовом лагере.Никогда в жизни я так не спешил на работу, как в то утро. Я должен был знать, что ждет меня.

Как только пришел Семикин, он вызвал меня к себе в кабинет. На столе у него лежал мой отчет со всеми «ошибками», которые я сделал. На последней странице стояла его подпись. «Подпишите!» В его голосе и выражении лица я уловил нервозность и напряжение. Подписав отчет, он взял всю ответственность за его содержание на себя. Моя же подпись — всего лишь формальность.Я так и не узнал, что Семикин сказал ревизору. Неизвестно и то, что обсуждали эти два человека: новый министерский план, по которому рыбакам приказывали дважды в сутки забрасывать сети, или говорили о неразумности и недостатках этого плана. И до сих пор не знаю я, убедил ли Семикин ревизора в бесполезности этого нового метода ловли рыбы, от которого больше вреда, чем пользы. И неизвестно также, как много бутылок водки осушили они в ту декабрьскую ночь. Никто об этом ничего не узнал, и ни в какой отчет это не попало.

На следующий день ревизор уехал в Москву. А в конце декабря меня освободили от занимаемой должности. Я, признаться, обрадовался, что меня уволили, потому что еще одно подобное дело могло иметь и не такой счастливый конец. Единственное, что Семикин сказал мне, — это то, что ревизор перед отъездом потребовал уволить меня. А за то, что я не выдал его и умолчал обо всех манипуляциях с отчетами, он предложил мне работу в одном из цехов рыбозавода.

Я поблагодарил его за предложение и сказал, что я, пожалуй, откажусь, потому что хочу выбраться из Быкова Мыса и буду очень ему признателен, если он поможет мне и моей семье уехать отсюда. Семикин обещал сделать все, что от него зависит.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments