jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Орлов Даль Константинович киновед, драматург, сценарист, критик и публицист ч1

Автор пьес, сценариев, статей и книг о кино и театре, вел популярную в свое время телепередачу "Кинопанорама". В спектакле по его пьесе "Ясная Поляна" впервые на русской сцене был выведен образ Льва Толстого. В 60-80е годы Даль Орлов заведовал отделом литературы и искусства в газете "Труд", был заместителем главного редактора журнала "Искусство кино", главным редактором Госкино СССР, главным редактором "Советского экрана" - в те времена самый массовый в мире журнал по искусству.

...Нынешние художественные фильмы о тех временах сплошь и рядом не передают истинного облика среды, что была нашим каждодневным бытом, в них как-то слишком все помыто и отглажено, даже и сквозь заявленную бедность упрямо выглядывает благодушная нынешняя удовлетворенность.

В Союзе писателей в те годы было примерно тысячи полторы членов. Прозаиков порядка 850, поэтов - 400-500. А вот драматургов - 162. Помню точно, поскольку избирался в бюро секции. Постепенно количество драматургов сокращалось, вымирали. Нас было мало на челне. Редкий жанр.

Министерств культуры было два - союзное и республиканское. Первое размещалось вблизи ЦК и Кремля на улице Куйбышева, второе - на площади Ногина, то есть тоже недалеко от Кремля. Культура цвела под кремлевскими звездами. В кабинетах союзного министерства сидели в основном мужчины, республиканского - женщины. И там, и там попадались симпатичные люди.

А темпераментных дам на Ногина возглавлял все-таки мужчина - главный редактор репертуарной коллегии. Рослый, в хорошем костюме, с большим портфелем, набитым пьесами, всё про всех понимающий, этакий тертый аппаратный калач с обаянием. У кого были к нему дела, старались поймать его в кабинете до обеда. Послеполуденное время отдавалось им фиесте, и расслабление это могло захватить долгий вечер.И главный, и подчиненные ему интеллектуалки охотно общались с драматургами. Причем не только за письменными столами. Еще охотнее за ресторанными. Платили, конечно, мастера сюжетов и диалогов. Бывало, что на трех-четырех такси отваливали куда-нибудь в Архангельское, подальше от досужих взоров, и там в русском ресторане из толстых бревен всем становилось несказанно хорошо.

А то - у кого-нибудь дома. В моей однокомнатной, например, в Угловом переулке, в журналистском кооперативе. Кстати, там в мою дверь иногда по ошибке звонил Александр Трифонович Твардовский. Его друг имел мастерскую этажом выше, на приспособленном для жизни чердаке, лифт туда не доходил, и классик регулярно ошибался этажами. Я тогда помогал ему преодолеть последний лестничный пролет. В однокомнатной квартире не разгуляешься, но гуляли. Широта радостного общения не измеряется квадратными метрами. Проверено на себе. Обобщая, могу сказать: человеку со слабым здоровьем стать драматургом в тех условиях просто как бы и не светило. Но у меня в прихожей стояли два двухпудовика...

Дамы решали всё. Они могли зарубить пьесу, могли одобрить. Если одобряли, то сочиняли соответствующее заключение и направляли пьесу в цензуру, после чего - дожидайся выплатного дня и прибивайся к окошку кассы. За первую пьесу в начале шестидесятых годов полагалось 1200 рублей. За каждую следующую - 2400. "Жигули" тогда стоили - для сведения - 4 тысячи. Но был и особый тариф: 3600 рублей, но это, так сказать, живым классикам. Их было не много. Розов, например, Арбузов, Алешин, Шток, Салынский, Сергей Михалков, конечно. Мог отхватить по высшей ставке и кто-нибудь, способный надавить кушем - если был при должности или с хорошими связями в верхах. Туда, где приличные деньги, - всегда страсти.

Профессиональных драматургов мало, а поступавших в министерства пьес - тьма. Складывалось впечатление, что при советской власти этим делом занималась половина страны. А самодеятельная инициатива народа, даже в ее извращенных формах, всячески поощрялась. Поэтому работники министерств не могли, не имели просто права, отмахнуться даже от сочинений авторов с диагнозом "больной на всю голову". Каждое подвергалось анализу и как устному, так и письменному "разбору". Только после этого оно могло быть "списано", считалось "отработанным". Иначе - продолжало висеть тяжким грузом на совести несчастного редактора, грозя ему за задержку ответа "простому советскому человеку" всяческими карами, включая материальные. Или того хуже - "по партийной линии".

Такая же, впрочем, практика, существовала в газетах - с письмами трудящихся. И с самотечными, как они назывались, сценариями, с чем я тоже близко познакомился, когда переместился в кинематографические сферы.Отмахивание, как цепами на току, от наступавших со всех сторон плевел ради обнаружения какого-нибудь случайного зерна, было, конечно, тяжкой долей для неунывающих подруг, поставленных судьбой у театральных врат. Но зато радости и у них, и у нас были тоже!
- Чего я в твоем Толстом понимаю! Ты это дело лучше меня знаешь, - сказала она, когда прочитала пьесу. - Только заключение сочини сам, а я подпишу. И направим в цензуру - что она скажет...И цензура сказала! Но об этом дальше.

По рукам ходили слепые копии на папиросной бумаге заметок Паустовского о круизе советских номенклатурщиков на теплоходе "Победа" вокруг Европы - смех! Стоит советский номенклатурный классик у борта в центре Ионического моря, смотрит на простор и сообщает: "Наше Черное не хуже!" Фраза стала крылатой. Также в копиях - письмо Раскольникова Сталину. Стихи Коли Глазкова, которого еще не печатали. Вот в Москву приезжает Товстоноговский театр, ошеломляющая Доронина ворожит в "Варварах", так и видится до сих пор на сцене - замерла, спиной к косяку, а вокруг Луспекаев, Копелян, Басилашвили, Лавров - впечатление могла бы передать только музыка, но никто не в состоянии такую сочинить!

О том, как готовился жить театр "Современник", со всеми этими залетами под сень гостиницы "Советская", пробегами по сцене голого Евстигнеева в "Голом короле", с переполненными урнами в Рузе на Старый новый год, с обещаниями отказываться от всех почетных званий, коли предложат - мы, мол, не таковские, с этим буйством молодой фантазии и плоти, когда и оказавшийся ненароком рядом мог сгоряча да на дурную голову жениться на одной из них, на целых шесть месяцев получив даже штамп в паспорт, - все это песнь отдельная и требует специального рассмотрения. Самого, конечно, благосклонного.

А вспоминается все тут указанное потому, что в тех залах, при тех гастролях, за теми вэ-тэ-ошными столиками, а также за столиками кафе "Артистическое" в Камергерском, куда мы однажды затащили попеть начинающего Окуджаву, короче говоря, в калейдоскопе всех тех ликующих радостей, а порой и творческих открытий жил, ходил, участвовал, был совершенно неизменной принадлежностью того праздника и трудов именно Саша Свободин. Он писал о театре, писал здраво, точно, без малейшей конъюктурщины, с тонким пониманием и режиссерского дела, и актерской профессии, всегда умел сказать правду и никогда не обидеть. Вот и получалось, что и начинающие театральные мальчики-девочки его боготворили, и мэтры - Товстоногов, Акимов, Эфрос всегда считали важным затащить его к себе на премьеру. А потом внимательно выслушать.

Вдруг возникший "Современник", этот щедрый подарок всем думающим и чувствующим, был самой сильной любовью Свободина, он буквально пророс в нем. Писал о каждом новом спектакле, Ефремов звал его на репетиции, он участвовал в страстных обсуждениях после прогонов и генералок. Свободин даже пьесу сочинил для "Современника"! Свою единственную. К 50-летию Советской власти Олег Ефремов решил подготовиться так, чтобы и верхи ахнули, но и низы бы от него не отшатнулись: он сотворил целую театральную трилогию - о трех этапах революционного движения в России, точно по Ленину. К нужной дате вышли три спектакля: "Декабристы", "Народовольцы", "Большевики". Для первого и третьего - пьесы были написаны Леонидом Зориным и Михаилом Шатровым - мощный состав исполнителей. "Народовольцев" сочинил Александр Свободин. И ничуть не уступил по качеству! Его документальная драма без зазоров вписалась в проект. В финале "Большевиков" зрители поднялись с мест и в едином порыве вместе с актерами запели "Интернационал". Свидетельсвую как очевидец. Вот так те люди умели работать. И верхи у них ахали, и низы поднимались.

"Дочь Толстого убрать!.." Через полгода пришло, наконец, заключение цензуры. Неприятностей с этой стороны, признаюсь, я не ждал. Что могло вызвать возражения, если автор опирался на абсолютно легальные источники и все, что он использовал, можно было найти даже в библиотеках? Но автор ошибся.Главлит, а, иначе говоря, цензуру, все устроило, кроме одного: присутствие в пьесе Александры Львовны, младшей дочери Толстого! Восклицательный знак поставлен не случайно.

Один из смысловых и сюжетных центров пьесы - страсти вокруг толстовского завещания. Свои сочинения Лев Николаевич поначалу завещал "во всеобщую собственность", то есть отдавал народу. Но юристы объяснили, что по российскому законодательству это сделать невозможно. Полагалось, как уточняет в своих мемуарах Александра Львовна, "оставить права на чье-нибудь имя с тем, чтобы это доверенное лицо исполнило волю отца". Так вот, этим "доверенным лицом" писатель назначил именно свою младшую дочь Александру. А ее потребовали убрать! В чем же провинилась почти девяностолетняя к тому времени старуха, младшая дочь Толстого, перед советским государством, перед его бдительной цензурой?

Незадолго до Второй мировой войны она при поддержке группы русских эмигрантов, среди которых был и Сергей Рахманинов, организовала и возглавила "Комитет помощи всем русским, нуждающимся в ней". В историю эта благотворительная организация вошла под кратким названием - "Толстовский фонд". Советская пропаганда выливала на этот фонд ушаты грязи: и с ЦРУ он связан, и шпионов поддерживает, и диссидентов подкармливает, и вообще собрал под свою крышу сплошь изменников Родины. И вот в порядке этакого пропагандистского отмщения ее имя потребовали забыть, запретили упоминать в печати, и, как выяснилось, в пьесах тоже.

Замечу, что в первом варианте пьесы, то-есть в том, что рассмотрела цензура, Александра Львовна отнюдь не выглядела ангелом. Вряд ли ее можно было принять за положительного героя в воспроизведении той драмы, что поглотила яснополянский дом. Но в главлите в тонкости не вникали: убрать для ясности! Что было делать? Или упереться, и, значит, поставить крест на всем проекте, или все-таки отказаться от персонажа "дочь Александра"? И порадоваться, что хотя бы не потребовали убрать Льва Толстого.

Я встал на путь конформизма. В конце концов сама Александра Львовна подавала пример в сходной ситуации. В изданном ею через два года после ухода Толстого (в 1912 году) трехтомнике "Посмертныя художественныя произведенiя Льва Николаевича Толстого" она в комментарии к "Отцу Сергию" сообщала: "Те места в тексте, которые выпущены по цензурным соображениям, везде заменены точками". Вот и ее теперь предлагалось как бы заменить точками...

Отказаться от пьесы было бы равно самоубийству. А тут еще другой важный рубеж оказался преодоленным: пришел положительный отзыв из Института мировой литературы. Старший научный сотрудник, кандидат филологических наук Л. Громова-Опульская писала в нем: "В пьесе Даля Орлова видна основательная эрудиция, в диалогах и сценах умело использованы многочисленные источники: незаконченная автобиографическая драма Л.Толстого "И свет во тьме светит", письма, дневники, мемуары, документы, относящиеся к уходу Толстого из Ясной Поляны. Этот разнообразный фактический материал автор сумел художественно переосмыслить, придав ему цельность, драматургическую законченность... могу сказать, что пьеса о последних годах жизни Толстого, написанная Д. Орловым, несомненно, представляет интерес для современного зрителя". И после этого отступить, сдаться?

Надо было придумать, как, убрав столь важный персонаж, не нарушить целостность пьесы, сохранить ее внутренний смысл. Простые вычеркивания невозможны. Это не механическая работа. Ведь все сцеплено, взаимно связано, взаимозависимо, внутренне обусловлено. Тронешь одно - отзовется в другом. Выручило подробное знание деталей яснополянской ситуации, понимание места и роли в ней каждого, кто оказывался или мог теперь оказаться персонажем пьесы.
Вместо персонажа "дочь" я ввел персонаж "переписчица". Эта переписчица не с потолка свалилась - в доме Толстого действительно работала переписчица Феокритова - особа, полностью созвучная Александре Львовне по симпатиям и антипатиям, по готовности делать то, что было бы любезно именно младшей дочери Толстого.

Кроме того, персонаж "младший сын", читай - Лев Львович, по отношению к общему конфликту в доме принадлежал, условно говоря, к той же группировке, что и его младшая сестра. Поэтому к нему, как и к переписчице, без принципиальных смысловых утрат, перешли некоторые ее тексты. Понятно, что пришлось покрутиться и с некоторыми сюжетными положениями, уводя за кулисы Александру Львовну, но включая в действие другие персонажи. Новая редакция "Ясной Поляны" повторно была отправлена в цензуру, и 19 июля 1972 года пьеса получила, наконец, главлитовское разрешение. Если считать от момента, когда я первый раз ставил точку, на все про всё ушел год.

И - несколько слов в заключение этой главы... Многое из того, что связано было у пишущей братии еще не так давно с запретительством, цензурированием, ортодоксией, вроде пережитых мытарств с продвижением "Ясной Поляны", что казалось тогда и значительным, и трудноодолимым, сейчас уже забывается. Сегодня трудно представить во всей реальности то состояние внутренней скованности, унизительной зависимости, в котором мог оказаться любой, претендующий называться автором. Бдел, не дремал и "внутренний редактор" - это когда добровольно не делаешь того, что, понимаешь, все равно "не пройдет". Но часто и он не спасал. Ты, как говорится, предполагаешь, а тобой располагают. Цензурные трудности "Ясной Поляны", лишенные на поверку всякого здравого смысла, показывали, кроме всего прочего, что Система утрачивала способность распозвать даже собственную пользу. Секла по инерции, костенея под грузом самою же ею порожденных пропагандистских штампов.

Сейчас каждый театр ставит, что захочет, и так, как может. Никто не контролирует, не указывает, ничего не требует. А в те времена, о которых речь, министерство культуры - РУКОВОДИЛО. А поскольку оно же назначало и смещало руководящие творческие кадры, то эти кадры в массе своей слушались министерство практически беспрекословно.

Подтверждением руководящей роли министерства были осенние совещания в Москве главных режиссеров всех российских драмтеатров. Тут одни получали тумаки, другие - пряники, а самое главное, здесь пристально рассматривались репертуарные планы - какие пьесы театры намерены ставить в наступающем сезоне.

Режиссерам на этих сборах было и кисло, и сладко. Кисло, потому что могли, как говорится, и врезать, а сладко, потому, что тумаки и пряники раздавались все-таки в Москве. И дорога оплачена, и гостиница приготовлена, и суточные полагаются! После долгих заседаний непременно затевались активные общения по номерам, по ресторанам, по квартирам столичных друзей. А прошвырнуться по магазинам провинциалам вообще было насущно. С годами режиссерская театральная элита сбилась в этакую большую семью, в которой каждый знал каждого, и каждому была известна творческая и человеческая цена, -и официальная, и по гамбургскому счету.

Ребята там, конечно, были разные - и вполне смирные, и очень даже эпатажные, что могли и неприятный вопросик начальству подсунуть, благо оно оказывалось в шаговой доступности,там и права можно было покачать, и в случае чего попросить помощи, если кого совсем уж заедала местная власть. И ведь многим помогали! Звонок-другой, какие претензии, а, может быть, вы не правы? Часто действовало. А если номер не проходил, могли пострадавшего передвинуть в другой город, в другой театр. Словом, процесс шел, и жизнь кипела. По-своему, по-советскому, но другой и не было.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ Коллегии Государственного Комитета Совета Министров СССР по кинематографии СЛУШАЛИ: О подготовке к празднованию 150-летия со дня рождения Л.Н.Толстого.
ПОСТАНОВИЛИ: I. Сообщение Главного управления кинофикации и кинопроката о мероприятиях по подготовке к 150-летию со дня рождения Л.Н.Толстого принять к сведению.
2. Председателям Госкино союзных республик, Главному управлению кинофикации и кинопроката Госкино СССР обеспечить широкий показ фильмов, поставленных по произведениям Л.Н.Толстого, используя все имеющиеся в фонде фильмокопии, а также документальные и научно-популярные ленты, посвященные его жизни и творчеству;
3. Главку кинопроизводства (тов.Шолохов Г.Е.) и Управлению по производству документальных, научно-популярных и учебных фильмов (тов. Проценко А.И.) обеспечить своевременное окончание производства и сдачу исходных материалов художественного фильма "Отец Сергий" (киностудия "Мосфильм") и научно-популярного "Мир смотрит на него" (киностудия "Центрнаучфильм"). Председатель Ф.Ермаш

Стиль документа тяжеловат, но масштаб замысла виден. Производит впечатление и сам факт постановки такого вопроса на коллегии Государственного комитета, и намеченная программа действий. "Обеспечить широкий показ фильмов..." Широкий - это означает, что во всех пятнадцати союзных республиках. "Использовать все фильмокопии" -а этих копий многие сотни и тысячи, ведь в стране 130 тысяч киноустановок, и все должны будут получить "толстовские" ленты. И - "Обеспечить своевременное окончание производства" двух новых фильмов. Не знаю, кому как, а мне кажется, подобный опыт не плохо было бы перенять сегодня. Что, понимаю, нереально.

Дата на документе - февраль 1978 года. О чем это говорит? Прежде всего о том, конечно, что о юбилее вообще не забыли. А во-вторых, вспомнили за целых полгода до него, чтобы все задания успели бы выполнить. Упомянутый в документе фильм "Мир смотрит на него", который требовалось выпустить к сроку, - тот самый, что снимался по моему сценарию. Только название потом стало другим - "Лев Толстой - наш современник". Именно его и показывали в Париже по программе Года Толстого, объявленного ЮНЕСКО, как было сказано, при участии автора. Добавлю: кроме Парижа, фильм направили в 125 наших посольств, чтобы показывали в своих странах в дни юбилея.

Нынче то и дело слышны сетования продюсеров и прокатчиков, что зарубежные фильмы, особенно американские, собирают у нас гораздо больше зрителей, чем отечественные. Едва-едва поднимутся над общим уровнем "Дозоры" или "9 рота" - так ликование, будто на Луну высадились. Даже и неудобно теперь вспоминать прокатные данные толстовских фильмов тридцатилетней давности, но сравним все-таки, без комментариев. За первый год демонстрации и только в кинотеатрах все четыре серии "Войны и мира" посмотрели 189,1 миллиона зрителей! А две серии фильма "Воскресение" - 52,1 млн., две серии "Анны Карениной" - 81,4 млн., "Живой труп" - 38,6 млн. Сколько у этих лент набралось зрителей в последующие годы, включая телевизионные аудитории, никто, наверное, так никогда и не узнает: тьма!

Однажды из отдела печати ЦК меня попросили изложить на бумаге свои соображения о работе отдела театра "Советской культуры" - была такая практика: в порядке помощи партийным чиновникам просить специалистов поделиться мыслями. Я поделился, довольно развернуто. Ту мою большую справку, убрав подпись, направили даже главному редактору газеты, так сказать, для руководства. Она, значит, им понравилась. А Сурков бывал в ЦК часто, любил это дело. Там ему и могли сказать, что, мол, "есть такой парень". Он и запомнил. Он был тертым аппаратным калачом, толк в плетении интрижек и интриг знал, ему в заместителях был удобнее "человек со стороны", чем с кем-то в кино уже связанный. Так это и произошло - очередной мой карьерный подскок. Их было несколько в биографии и обо всех можно сказать: ни высокопоставленные родственники не помогали, ни чья-либо "мохнатая лапа" не подталкивала - не было у меня ни соответствующих родственников, ни "лапы". И сам не напрашивался. Никогда. Верил булгаковскому принципу: не проси, придут и сами дадут.

В своей прощальной книге "Русская трагедия" Александр Зиновьев в главе "Мое социальное положение" в духе спокойной констатации перечисляет ступени своего, своей жены и детей социального роста в советское время: закончили школу, учились в институте, пошли работать, защитили диссертацию и т.д. После чего пишет: "В том, что мы из низших слоев поднялись в средний слой (причем ближе к высшему), не было ничего особенного. Нечто подобное было достижимо для многих без каких-либо особых данных. Тогда даже самые яростные антисоветчики вынуждены были признавать, что в Советском Союзе была самая высокая в мире и в истории человечества вообще вертикальная динамика населения, т.е. подъем из низших слоев в более высокие. Для большинства таких людей это делалось как бы само собой. Я не прилагал для этого никаких особых усилий. Хорошо учился и работал. Был честным гражданином. Окружающие видели это и ценили меня именно за это. Те, от кого зависело мое служебное положение, сами способствовали моему жизненному успеху. Это было обычным явлением в советский период. Таких, как я, были миллионы".

К сказанному ничего не добавишь - справедливые слова. Здесь и мой случай описан. Остается только поблагодарить автора за философски спокойный и полный достоинства взгляд на вещи. До сих пор на людей, бывших успешными в советские времена, бросается некая тень подозрительности. Бросают в основном те, кто прежде "не добрал", не состоялся, "недополучил". И вот Зиновьев, многое пережив и передумав, сначала уехав из страны, потом вернувшись, свидельствует: "Если ты обладал какими-то полезными для общества способностями, хорошо учился и добросовестно работал, ты большую карьеру не сделал бы, но на достаточно высокий уровень поднялся бы без всяких карьеристских усилий. Основа советского общества позволяла многим миллионам людей жить достойно". Я - из этих миллионов.

С приходом в журнал жизнь сильно изменилась. Не стало вечерних и ночных сидений в редакции, мы, то есть десятка полтора сотрудников (в "Труде" нас было 350), подтягивались в редакцию часам к двенадцати, а то и позже. Бесконечно сидели в просмотровом зале, уставившись в экран, - это было важной частью нашей работы. Многие авторы свои ленты привозили нам сами, чтобы мы оценили, может быть, о них написали. Все это происходило на первом этаже кооперативного киношного дома на улице Усиевича, в районе метро "Аэропорт". В моем распоряжении был маленький кабинетик в дальнем левом углу от общего коридора. Большой кабинет Суркова был напротив. Между нами холл с секретаршей.

Еженедельно бывали просмотры зарубежных фильмов. Это были черно-белые контратипированные копии Их доставляли из спецхрана кинокомитета на редакционной "Волге". В зальчик мест на сорок народу набивалось не продохнуть. Приглашались друзья, знакомые, лечащие врачи, гаишники и прочие "нужные" люди разных специальностей, обязательно являлись доверенные представители интеллектуальной элиты, проживающие в ближних домах - район был творческий. Некоторые приезжали издалека, как, скажем, Леонид Леонов, с которым и мне несколько раз довелось поздороваться за руку. Его приглашал Сурков.

В двух шагах по той же улице Усиевича был кооперативный дом Большого театра, в котором на четвертом этаже я обитал уже несколько лет с очень хорошим человеком - солисткой балета. Много позже в ГИТИСе она станет руководителем мастерской, профессором. Но это потом. А в то время она еще танцевала. Наш роман начинал иссякать, но иногда я все-таки переходил из редакции в соседний дом обедать. Однажды привел Суркова. Светлая однокомнатная квартирка ему понравилась, хозяйка тоже, а потом подружке своей дочери, активно интересовавшейся персоной нового заместителя главного редактора, он сказал, как отрезал: "Даже и не пытайтесь, там у них все крепко".

Никто, ни он, ни я, не подозревали, что всего через пару-тройку месяцев вслед за переменой места службы, у меня коренным образом и, как выяснится, навсегда, случится перемена на "бытовом фронте". Таким лексическим сращением элегантно определялась в те времена смена интимных партнеров.

Ну, а сегодня, совершая медленный променад по Усиевича, я порой нахожу взглядом укрытое разросшимися кустами окно своего редакционного кабинета в одном доме, и бывшие когда-то почти моими два окна, одно с балконом, на четвертом этаже в другом. Почему здесь оказываюсь? Да потому, что судьбе было угодно тридцать лет назад поселить нас с Аленой и нашей дочкой точно напротив редакции журнала "Искусство кино". Потому здесь и брожу. Неисповедимы пути, и все они зависли в районе "Аэропорта"... Ведь и редакция "Советского экрана", в которой окажусь через несколько лет, будет почти в одном дворе с нашим домом!..

Скоро выяснилось, что небольшой и крепко спаянный коллектив редакции отнюдь не намерен распахивать мне навстречу свои объятия. Открылось глухое, да что глухое, моментами демонстративное противодействие новому начальнику. Людей можно было понять: каждый второй сам претендовал стать замом, а тут откуда-то прислали ферта, который до такой степени в кино ни бум-бум, что путает Инну Макарову с Тамарой Макаровой. Причем притащил его Сурков, а Суркова они невзлюбили еще раньше.

Его предшественница на посту главного редактора, Людмила Павловна Погожева, хороший критик, вела журнал, не очень согласуясь с мнением Кинокомитета и его председателя в те времена - пугливого Алексея Владимировича Романова. А в отделе культуры ЦК уже набирал силу выходец из Свердловска Филипп Тимофеевич Ермаш. Скоро он сам станет председателем и сразу уберет Погожеву, заменит Сурковым. Сплотившуюся за многие годы редакцию эти перемены не радовали. Но я не очень впечатлялся происходившим вокруг. О многих подковерных хитросплетениях даже не подозревал, не врубался. Я же был "со стороны"! Я даже не полностью осознавал значимость своей новой должности в кинематографических кругах, не чувствовал ее истинного веса в окружении завистливых глаз. Настолько не ценил, что чуть было сам от нее не отказался.

Узнав о начавшемся наборе на двухгодичные курсы сценаристов и режиссеров, сразу позвонил руководителю курсов бывшему советскому разведчику и сценаристу "Подвига разведчика" Михаилу Борисовичу Маклярскому: как, мол, посмотрите, если я подам к вам заявление? Хочу поучиться на сценариста...Разведчик порыва не оценил: "А зачем вам это надо, при вашей-то должности?"

Честь своего шефа я отстаивал неколебимо. Все происки в его адрес, нападки "на линию журнала" пресекал, и поскольку был последователен, то вполне преуспевал на избранном пути. Было трудно, но получалось. Мог ли я повести себя иначе? Конечно, мог. Жизнь упростилась бы, сразу появились бы сторонники, а то и поклонники. Но я имел другое рассуждение: совсем недавно дал человеку согласие с ним работать, он доверился, на меня положился - могу ли предать?! Пусть, соглашаясь, закрыл глаза на что-то в нем несимпатичное, но это не значит, что можно ставить человеку подножку. Свой крест надо нести честно. Тем более, что и от зарплаты не отказываешься.

Так я рассуждал, возможно, ошибаясь. Но что делать, у меня и по отношению к нашим так называемым диссидентам брежневского периода есть сомнение сходного рода. Если человек сознательно противостоит системе, взрослый, честный, образованный человек, почему он, такой принципиальный и благородный, не считает зазорным подавать собственноручное заявление с просьбой зачислить его в штат, а потом ходить в кассу и получать деньги от системы, которую презирает и которой вредит по мере возможностей? Есть тут, мне казалось, некая нравственная червоточинка...

Вернемся к нашему рассказу. Едва я пришел в "Искусство кино" и в кинематографических кущах еще вздрагивал от каждого шороха, грянул очередной Московский кинофестиваль, шестой, кажется. Было лето, было жарко, сухо, "город жил фестивалем" - справедливо писали газеты. А я - "на новенького" - просто чумел от такого необычайного для человека со стороны праздника.

Десять, а может и больше, дней с утра до "после обеда" - показ четырех фильмов прессе, вечерами - камлание до рассвета в пресс-баре или на очередном приеме, которые щедро устраивали приехавшие киноделегации. В одну из ночей пришел черед приему испанскому. Он проходил в самом большом ресторане гостиницы "Москва", на седьмом этаже. При входе - каждому пакет с сувенирами, в центре на возвышении - музыканты, смуглые мужчины стучат каблуками, солистка - с кастаньетами, выпивки на подносах - залейся, дым коромыслом, размах.

Что касается кинозвезд, то глаза разбегаются. Ведь в те времена мировые звезды как раз и начинали ездить в Москву - экзотика за железным занавесом! Вот бородатый и пока трезвый критик Андрей Зоркий, выставив предохранительно локоть от толчков и небрежностей, вводит невесомую, как одуванчик, легенду немого кино Лилиан Гиш. А вот старик-француз Мишель Симон - на время покинул свою "набережную туманов". Да что говорить, сама Моника Витти громко смеется в этом зале, Максимилиан Шелл с кем-то толкует, и Альберто Сорди протягивает бокал юной переводчице...

Так хорошо, что в какой-то из моментов оказывается, что все темпераментно танцуют, заряженные энергией привезенных из Испании гитар и прочих звонких инструментов, принятых за Пиринеями. Отстать невозможно! Самой подходящей для хореографического экзерсиса мне показалась студентка Оля Суркова, тогда еще не написавшая книгу о том, как ее надул Тарковский, но уже тогда бывшая дочерью моего нового главного редактора Евгения Даниловича Суркова. Пригласил и стал поворачивать туда и сюда под музыку. Тесно, конечно, но мы самозабвенно крутимся. И вот при очередном вираже чувствую, что кому-то сзади наступил на ногу. Оглядываюсь, чтобы молвить "пардон", и вижу: о, Боже! Я отдавил ножку самой Саре Монтьель, придавил звезду испанского и мирового кино, блистательную красавицу, героиню фильма "Королева Шантеклера", только что потрясшего всю Россию. Испанцы знали об этом, их главный сюрприз в том и состоял: исполнительницу роли неотразимой певуньи Чариты привезти в Москву. Привезли и впервые вывели на люди. Тут-то я ей ногу и отдавил. Королева скривила свой большой красный рот в том смысле, что ничего - терпимо, танцуем дальше.

В ту же секунду Лев Рыбак из нашего "Искусства кино", ведущий рядом свою начальницу по отделу Нину Игнатьеву, произносит: - Орлов вступил в кинематограф!..

Сурков придумал опубликовать в журнале статью тамошнего секретаря обкома партии Георгия Петровича Веселова. Причем не в каком-нибудь обычном номере, а в посвященном 100-летию Ленина! Всем было понятно, что самостоятельно товарищ Веселов такую статью не потянет: у него просто не найдется необходимого количества слов, чтобы достойно раскрыть тему "Ленин и кино" в разрезе Псковщины. Он вообще не предполагал, что когда-нибудь придется этим заняться...

Но Сурков позвонил, объяснил, что от журнала приедут два корреспондента, и все будет сделано в лучшем виде прямо на месте. Останется поставить подпись, а гонорар придет ему по почте. Будущий автор согласился.

Не знаю, надо ли объяснять - сегодня, наверное, уже надо - что в наши времена в партийно-советской печати такие штуки проделывались сплошь и рядом и даже очень поощрялись. Вообще полагалось, чтобы в газете или журнале только сорок процентов всех текстов принадлежали бы штатным сотрудникам, а все остальное должно было подписываться именами "представителей народа". И им же начислялся гонорар. Если ты писал "за кого-то", то это называлось "отработкой" - ты отрабатывал свою журналистскую зарплату.

Теми посланцами за "скальпом" секретаря обкома были я и упомянутый чуть выше Лев Аронович Рыбак. Писать, собственно, должен был он, я же ехал для достойного представительства: с одной стороны - секретарь обкома, с другой - зам главного редактора, солидно. Мне писать не поручалось, поскольку я в кино новичок и провожусь долго. А время поджимает. Уже трещат декабрьские морозы, а журнальный цикл - три месяца. Ленин же родился в апреле - считайте сами. Едем на пять дней, визируем и обратно. Тут нельзя размазывать белую кашу по чистому столу, как бы сказал Бабель.

Лев Аронович, как я вскоре убедился, был мастер писать не только от своего имени, но и от любого другого. Он, например, много писал за Сергея Герасимова, перо имел легкое. При этом с его загадочного еврейского лица никогда не сходила мягкая язвительная улыбка, да и на острое словцо он был не ленив.
Рыбак сочинил текст для Ленинского номера гораздо быстрее, чем планировалось. И вот мы мчимся в черной обкомовской "Волге" по снежному накату, справа, слева - сугробы, приближаемся к Псково-Печорскому монастырю.

А там под сводами в монастырских стенах большие иконы, сказали: работы настоятеля. Спустились в пещеры: ниши, мощи в раках. Ведет тихая девушка, она какой-то диковинной местной национальности - сету. Выходим под небо с расположенными в нем куполами.
Лет десять уже здесь наместником отец Алипий, это он рисует иконы. Он то ли танкист, то ли артиллерист в прошлом, в довоенные годы строил московское метро. Получил фундаментальное художественное образование. Теперь славится как реставратор, восстановитель икон , местных башен и стен. Немцы, отступая, увезли с собой всю богатейшую ризницу. Теперь Алипий постепенно восстанавливает и сам становится легендой со своим деятельным, а когда нужно, и неукротимым нравом.
В хрущевские времена монастырь решили закрыть, приехали с соответствующей бумагой. "Смерть приму, а монастыря не закрою" - заявил отец Алипий и бросил бумагу в камин. И ведь отстоял! В другой раз пришли отбирать ключи от пещер. Боевой архимандрит скомандовал своему келейнику: "А ну, Корнилий, давай сюда топор, головы рубить будем!" Пришедшие - бежать, а пещеры остались как прежде, в чем мы с Рыбаком и убедились лично.

Дальше по снежным дорогам переместились в Михайловское. Там безлюдье по причине зимы и морозов, обнаружили только одинокую женщину в конторе, которая дала нам ключ от пушкинского дома. Ключ долго не проворачивался в промерзшем замке, но все-таки я его открыл. Внутри так же холодно, как снаружи, жить там нельзя, но все аккуратно разложено и расставлено. Дом в отличие от яснополянского - восстановленный, так называемый новодел.

В поезде из Пскова в Москву взял прочитать, что же написал Рыбак для ленинского номера, увенчав свое сочинение автографом секретаря обкома. В тексте было много полезной информации. Ну, например, оказывается, в Пскове есть дом, в котором жил Ленин, а в другом доме весной 1900 года под руководством Ленина прошло подпольное совещание. Вот о чем давно бы пора кинематографистам снять фильм! - восклицал товарищ Веселов в своей статье с подачи Рыбака. Или рассказывалось о некоем 86-летнем колхознике Матвее Кузьмине, который в феврале 1942 года повторил на Псковщине подвиг Ивана Сусанина. "Довженковский сюжет!" - восклицал Веселов, памятуя, что пишет для кинематографического журнала.

Надо ли говорить, что статья Веселова стала "гвоздем" юбилейного ленинского номера. Да, так мы жили. Сейчас можно только удивляться тому, как в нас соединялись, ничуть тогда не удивляя, совершенно разные, несовместимые казалось бы материи. Тут тебе и печерские пещеры, и пушкинские заповедности, и "по ленинским местам", и новые ивансусанины. И на все я теперь смотрел сквозь призму кино, которому, как выяснялось, до всего дело.
Tags: 60-е, 70-е, Руководство, мемуары; СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments