jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Емельяшин Анатолий. Летчик.Инженер.

Бывший офицер, военный лётчик, по прихоти судьбы пополнил ряды пролетариата, по-советски – рабочего класса, «гегемона» общества. Взял в руки молоток и зубило не как домашний инструмент, а как орудие производительного труда.

Работа на заводе РТИ. Слесарь на сборке узлов различных механизмов – профессия индивидуальная, я бы сказал, уникальная. Требует умения разбираться в чертежах, системах допусков и посадок, иметь изобретательскую жилку. Это кроме работы на различных станках. Всё это с неба не валится, нужно обучаться. Меня прикрепили к слесарю высшего разряда Николаю Орлову. Обучать нужно было практическим приёмам, так как чертежи и вся теория не представляли для меня сложности, технической подготовки хватало. И всё же Николай был слегка недоволен: если бы я числился учеником, ему полагались бы какие-то денежки за обучение. Впрочем, начальник цеха без вознаграждения его не оставил, компенсировал разными премиями его наставничество.
https://proza.ru/avtor/emeliashin
Работа не была монотонной: за смену приходилось многократно переключаться с тисов слесарного верстака на фрезерный, шлифовальный или сверлильный и расточной станки, механическую пилу и «гильотину». Ведь моя задача состояла в обработке грубых заготовок, их опиловке, сверлении и фрезеровании и сборке уже доработанных деталей в конечный узел механизма. Кто представляет, как из отливок, валов и шестерён собрать редуктор? Думаю, немногие. Мне довелось собирать и более сложные узлы. Вначале вдвоём с наставником, потом стал получать и самостоятельные задания. Через два месяца сдавал экзамен и выполнял практическую работу на очередной, четвёртый разряд. Для высшего, шестого разряда требовались годы или получение специального технического образования, не менее техникума. И я поступил на вечернее отделение СХМТ, правда, не по профессии: место нашлось только на отделении «технология резины», группы механиков по эксплуатации оборудования химических производств были переполнены.

Так я влился в ряды рабочего класса, передового и привилегированного, по официальной идеологии, класса советского общества. Я не имел оснований не верить идеологии. Да я и не чувствовал, что меня как рабочего в чём-то затирают: сразу присвоили разряд, вскоре дозволили получить очередной, вне очереди предоставили место в детских яслях, посреди учебного года зачислили в техникум, без всяких ограничений приняли кандидатом в члены партии. (Для ИТР и других «нерабочих» профессий существовал лимит).

Через год я уже числился в передовиках, правда, по общественной линии: стал редактором стенгазеты отдела, членом бюро комсомольской первички, засветился как рабкор в «Резинщике», был избран в комитет ВЛКСМ завода. Проявил активность и в спорте: создал и тренировал команду по ручному мячу, играл в сборной завода по волейболу, а когда ушёл с завода тренер команды Марк Гофман, стал её играющим тренером.

Расти бы мне как яркому представителю рабочего класса, но шило в попе не позволило: влез с осуждением начальства по факту несправедливого премирования, потом по произволу отдела техники безопасности, потом ещё по таким же, в сущности, персонально меня не касавшимся вопросам. Меня задевала несправедливость по отношению к кому бы то ни было. Ну, а назначение в передовики зависит, как известно, от благосклонности начальства. От начальства же сыпались тычки, правда, не всегда жёсткие. Как правило, я их порой и не замечал.

Долго в «гегемонах» мне числиться не позволили – перевели на должность мастера «жестянки» – участка изготовления вентиляционных систем. Но через год вернули в работяги – Главному механику шустрый молодой человек на итээровской должности был не нужен: слишком часто выступал «за справедливость». Через год пришлось вообще покинуть Отдел Главного Механика – по правилам техникума я должен был перейти в основные технологические рабочие. Так я оказался в цехе №9. Обучился на прессовщика. После защиты дипломной работы моя рабочая стезя закончилась: начальство не намеревалось держать технолога-резинщика в прессовщиках, перевели в ИТР. Быть «гегемоном» мне отказали.

В техникуме потребовали искать работу в основных цехах, ближе по будущей специальности: технология резины. Пришлось перейти в цех №9, закрытое производство формовой и неформовой техники, полностью работающий на ракеты и космос. Изготовление деталей для авиации и танков считалось там чуть ли не ширпотребом, продукцией второстепенной. Правда, с той же технологической требовательностью. Лабунский моему уходу из механиков не противился. Зачем ему было держать у себя в отделе человека, способного восстать против любого факта мздоимства и стяжательства и даже напечатать об этом в газете?

Цогоев, начальник цеха 9, знал меня как спортсмена и принял с удовольствием.Они с Лабунским конкурировали в заводском спорте. Поставили учеником вальцовщика, но проработал я на вальцах менее двух недель, даже азами этой сложной профессии не овладел. Не нужен был я Павлу Марковичу Ходорову, вальцовщиков у него на участке хватало. Перевели на участок Константина Григорьевича Устанина, учеником прессовщика. На изготовление мелких манжет – уплотнителей на валики моторчиков, работающих в узлах управления баллистических ракет. Назначение этих, как и прочих, деталей было ведомо только военпреду, да ориентировочно одному – двум из руководителей цеха. Прочий люд любознательности не проявлял, знал: работаем на космос. С правилами поведения на режимном производстве знакомили в Первом отделе под расписку.

Подошло время защиты дипломного проекта. Преддипломной практикой мне засчитали работу в цехе на прессах. Руководителем практики и дипломной работы назначили Ольгу Григорьевну Леонтьеву, начальника специального конструкторского отдела. Узнала она об этом только накануне защиты, когда я пришел к ней за подписью. Дипломный отпуск я бездельничал. Приступил к оформлению проекта за две недели до защиты. Возмутившись моей «расхлябанностью» О.Г. отказалась от руководства, но обсудив со мною идею проекта всё же согласилась подписать и руководство практикой и руководство дипломным проектом. Дипломная работа к этому времени уже вырисовалась в черновиках и чертежах. Проект я защитил с блеском и по итогам учёбы получил ещё один «красный диплом», уже гражданского среднего учебного заведения.

После защиты дипломного проекта с прессов меня убрали: Устанин заявил, что не может техника-технолога держать на рабочем месте. Поставили инструктором на участок клейки шлангов герметизации.Назначения этих шлангов ни кто не знал, но считали что они герметизируют люки в переборках подлодок и отсеки в высотных бомбардировщиках. В принципе, так оно и было.

Кроме шлангов здесь изготавливали рукава высокого давления и разделительные ёмкости для ракет ПВО. Такой ракетой в недалёком прошлом сбили Пауэрса; несмотря на недостатки, она котировалась и постоянно модернизировалась. Инструктор, числившийся по рабочей сетке, практически выполнял здесь работу мастера. Мне было безразлично, в какой должности исполнять итээровские обязанности. Главное, что я узнал технологию изготовления сложных РТИ, и даже освоил некоторые операции по изготовлению рукавов навивочной конструкции. Через несколько месяцев снова оказался на участке прессов, назначили мастером.

Три месяца я сопротивлялся, числился «исполняющим обязанности». А потом Зверев издал приказ и без моего согласия. Утвердить должны были на бюро райкома. И тут обнаружилось, что на мне висит строгач. Пришлось Звереву совместить на одном заседании два вопроса: снятие выговора и утверждение в должности начальника. Получилось как в анекдоте: «орден дать, судимость снять».

Моё назначение большинство ИТР цеха приняли с одобрением, не говоря уж о рабочих. Но Логинова, технорук, подала заявление о переводе. Не захотела со мной работать, подчиняться человеку, за которым ещё недавно следила.Пришлось искать нового технорука. Не думал, что это хлопотно. Тут же посыпались звонки от жаждущих пристроить своих родственников или знакомых. Я отказывал, мне нужен был работник, грамотный как технолог и, желательно, не очень глупый. А иногда продвигали таких….

Характерный случай с Н.Н.Пилиным, бывшим тогда замом главинжа по спецпроизводству. Он предложил в техноруки жену Бориса Лебедева, его приятеля по преферансу. Я отвёрг кандидатуру т.к.знал эту вечно сонную даму ещё по контактам с НИИРПом. Она там руководила какой-то группой. Это мне потом аукнется: в компании преферансистов Пилин обижено заявил: – «Я, начальник, и не могу устроить жену приятеля?» Я был в дальнейшем обречён на придирки и Пилина, ставшего Главным инженером, и Лебедева, назначенного его замом по ТБ. Впрочем, я никогда не осторожничал и не гадал, чем могут обернуться мои поступки в будущем.

Со Зверевым мне работалось легко. Но жизнь крутится. Зверева забрали в Главк. Главинж Попович стал директором, Пилин переместился на его место. Соответственно произошли и другие подвижки. Я уже немного разбирался в кадровой кухне и не удивлялся когда замечал, что почти все повышения в должностях проводятся по принципу кумовства.

Для моего торжественного снятия в актовом зале корпуса собрали всех ИТР цеха. Видимо посчитали, что так будет показано согласие с их пожеланиями. А получилось всё как в анекдоте. Собрались все ИТР, даже из ночной смены и кто-то из отпуска. Оглашать вердикт дирекции и парткома прибыли Н.Н.Пилин и В.И.Задорожный. Зачитали приказ, объявили, что вопрос о моём трудоустройстве решается. И тут от имени ИТР слово попросил механик цеха Андрей Иванович Щукин. Смысл его речи заключался в том, что весь коллектив сожалеет о расставании, что мы отлично сработались,… и прочее,… в том же духе. И в конце вручил мне подарок от ИТР цеха – дорогой по тем временам транзистор с именной гравировкой.

Я был тронут. Это было почти неповиновение заводской администрации и парткому. Открытое непринятие их решения. - «Что вы, братцы, – только и сумел вымолвить я, – не на повышение меня провожаете, и не на пенсию. Меня же снимают. Какие подарки?» Но зал загудел, выражая поддержку словам механика. Секретарь парткома сидел, закрыв лоб рукой, уткнувшись в бумаги. Пилин, ничего не понимая, крутил по сторонам головой и надувал щёки. Не такой реакции они ожидали. Шли ведь выполнять волю ИТР! А ИТР были готовы встать горой за опального начальника!

И в это время сорвалась задвижка запёртой двери, и вошло несколько рабочих. – «Почему рабочих не пригласили на проводы?» – был их первый вопрос. И тут же Фая Булатова, пожилая прессовщица, зачитала «приветственный адрес» от рабочих и вручила памятный подарок – фотоаппарат «Зенит», тоже с гравировкой.Снятие обернулось торжественными проводами. Я не ожидал такого проявления признательности. Через несколько лет Задорожный мне расскажет, что сидел как на угольях. Он только здесь понял подоплёку «жалобы ИТР». – «Знал бы, что у тебя такой авторитет – не допустил бы снятия. Сожалею, что заранее не пришел в цех побеседовать».

Я принимал цех, понимая, что долго в этой шкуре не удержусь. Да и не хотел я жить двойной жизнью, не хотел «толкать» то во что уже не верил. Я уже почти прозрел: видел и подковёрную борьбу за власть в верхах и на местах, видел всё нелицеприятное, происходящее в управленческих структурах завода. И всё больше задумывался о странностях экономического развития страны. Шестидесятнические иллюзии испарялись. Мне уже не хотелось участвовать в общенародном балагане. Но и протестовать я не мог и даже не предполагал, что это возможно.

Отказаться принять цех было невозможно. Ещё бы! Для этого надо было выложить свои взгляды, своё понимание экономики и политики государства. После этого могло последовать исключение из партии с клеймлением на всех уровнях. Исключение по моральным и бытовым статьям – это одно, по политическим – другое. Здесь всего можно было ожидать. Вплоть до вмешательства КГБ. Выставили бы меня как пособника антисоветских идеологов, а то и наймита чужих разведок. И народ бы скушал эту клюкву. Быть опозоренным я не хотел. Всё это было бы ужасно.

Кто знал, что ожидает нас впереди. Кто мог предвидеть, что через десять лет начнётся разгром советской идеологии, ломка всех старых представлений и убеждений? Что бросаться партбилетами начнут люди из партийной обоймы? Этого не могло даже присниться. А если бы подсмотрел в щелочку историю вперёд на пару десятков лет? А ничего: эти годы надо было бы ещё выжить, не исчезнуть в неизвестности. Этого удалось избежать немногим диссидентам и то лишь засветившимся на Западе. А я был мелкая сошка, ни какой не диссидент моё исчезновение ни кто бы и не заметил. Это задним числом, в 90-х многие себя объявили диссидентами. В первую очередь те, кто в печати превозносил торжество социализма.

Пришлось согласиться: надо же где-то работать? Временную мою должность старшего технолога сократили, я оказался «за штатами». Дальнейшее упорство привело бы только за проходную.

Стал я снова «начальником» в неудачное время: партия бросила новый лозунг – «реконструкция предприятий силами самих предприятий!» Как бы без дополнительных капитальных вложений. За счёт снижения себестоимости продукции. Мыслящие экономисты понимали, что это очередная «липа». Перекладывание из одного кармана в другой. Будто карман – не общий!

Пришлось и на этой стезе потрудиться: ещё до меня была разработана обширная программа «реконструкции» цеха. Безграмотная и бессмысленная. Любая попытка изменить что-то в этой программе, была невозможна. Как же, её разработали лучшие умы завода и цеха! И утвердил Главный инженер! Противно было заниматься внедрением «новшеств», зная, что они в производстве не пойдут. Было несколько стычек с разработчиками преобразований, с Пилиным и Поповичем. Под меня, не скрывая, «копала» мой зам по технологии, безграмотный парторг разъясняла политику партии. В личной жизни тоже надо было принимать решения. И посложней производственных.

..Две недели я корпел над документами, написал несколько инструкций, сделал образцы необходимой документации, разработал систему учёта производства деталей группового ассортимента.

Такой учёт существовал у резинщиков только в спецпроизводстве, в общем производстве учёт вёлся в тоннаже, что приводило к дефициту мелких, маловесомых изделий.
Так было на всех заводах. Заказчики заваливали телеграммами, «толкачи» безвыездно сидели на заводах, производственные отделы спускали в цеха грозные графики — со скрипом всё как-то двигалось. А весь сыр-бор заключался в первичном — планировании заданий по формовым изделиям в тоннах. Вот заводы и гнали тоннаж за счёт крупных изделий, игнорируя мелочёвку. А с ежегодно растущими планами боролись занижая безбожно свои расчётные мощности, поездка в Главк на защиту мощностей проводилась как войсковая операция. Я со всем этим знаком был не понаслышке.

...Переходим на пятидневную рабочую неделю. Это такая радость – два полноценных выходных дня! Радуются, в основном, все службы и отделы – у них односменная работа. У производственных цехов, работающих в три смены, возникают сложности. Для них разработаны графики 8-ми часовых смен с короткими (20 минут) обеденными перерывами. Из-за этого каждая суббота первой смены – рабочая.
Более всех это не устраивает прессовщиков закрытого цеха №9: как можно отключить на 20 минут пресса? Технология не позволяет! Чтобы её соблюсти простои растянутся до часа!

До этого они работали по 7 часов без перерыва. Пересменок не было – предыдущая смена загружала пресса последующей, работающее оборудование передавалось «на ходу». Просим утвердить работу и по 8 часов без перерывов, добиваемся приёма по этому вопросу у директора.

График утверждается. И тут же Гордеева распоряжается закрыть все заводские столовые: нет обеденных перерывов – нет и столовых. По мнения директора односменники могут сходить и в столовую заводоуправления. Возникает недовольство: на территории завода нельзя купить даже пирожков. Да и что темнить: бегали раньше прессовщики, у которых длинные режимы вулканизации, в столовую, а чаще – в буфет. И приносили перекусить тем, кто не мог отлучиться. Прессовщиков народ пропускал к раздаче без очереди.

В первую же субботу возникает забастовка. Как она возникла – это следующий вопрос. Гордеева больше на заводе не появилась, – потихонечку убрали. Заводил бунта вычислили и долго таскали на допросы КГБ. Искали антисоветские связи. Истинных зачинщиков, застопоривших на проходной спешащих в цеха работяг, – вычислить не смогли.

Если уж начал про забастовку, то следует продолжить и раскрыть некоторые аспекты её организации. Это надо ещё и потому что в некоторой степени я приложил к этому руку. Она ведь возникла не стихийно.

Дело в том, что раньше все цеха работали по разным графикам. Второй цех изначально работал с часовым перерывом все шесть дней недели и переход на пятидневку предусматривал просто сокращение времени обеденных перерывов и работу по субботам первой смены. При пятидневке в субботу отдыхала только вторая и третья смены. Это касалось и рабочих других цехов, работающих в три смены.
Прессовщики девятого цеха всегда работали по семь часов без обеденных перерывов. Им было не привыкать работать без перерыва, и они предложили график работы по восемь часов без обеденных перерывов. Тогда недоработку (один час в неделю) пришлось бы отрабатывать только каждую восьмую неделю. Этот график понравился и трёхсменникам других цехов.

Гордеева не восприняла этого «новшества». Она вообще не понимала, как можно работать без обеденного отдыха. Всю жизнь она была кабинетным работником. Строгий распорядок, работа «от звонка – до звонка», к тому же диабетик. Она недавно командует заводом – пришла к нам из Совнархоза, после его ликвидации. Оттуда же перетащила и нескольких управленцев, в частности, начальника нашего цеха Фомкина.

Рабочие напросились на приём. Пошли после смены с мастером. Пошёл с ними и я: вдруг что-то будет нужно объяснять. Объяснял преимущества такого графика действительно я, рабочие были подавлены и обилием всех заводских начальников и недружелюбностью приёма.
Я привёл заранее подсчитанные потери от простоев, обосновал выгоды. Моё участие в этом демарше помогло рабочим поверить, что можно чего-то добиться у высокого начальства. Без моего участия рабочих вряд ли бы даже выслушали – настрой директора был: пропесочить и выставить за дверь это быдло. Не получилось.
Моё появление с рабочими вызвало негодование Гордеевой. После нашего ухода она даже якобы сказала: «Емельяшину не руководить участком, а коров пасти надо!» Услужливые подхалимы не отказали себе в удовольствии сообщить это мне. Поехидничали. А может и сами придумали эту фразу и приписали Гордеевой.
С моими выкладками и расчётами, а соответственно и с преимуществом беспрерывного графика директор согласилась – неглупая всё-таки женщина и цифирью владеет.
График был доработан отделом труда и принят. И Гордеева распорядилась закрыть все цеховые столовые и буфеты. Вот тут уже возмутились рабочие всего завода.

Приближалась первая рабочая суббота. Наши прессовщики решили в субботу на работу не выходить. Весть об этом распространилась по цехам. Ко мне зачастили приятели и знакомые из других цехов – все знали, что я был с рабочими у директора, защищал новый график и поэтому могу быть причастен к решению бойкотировать рабочую субботу. Я как мог, отнекивался – стать во главе бунта было безумием. Но всё же некоторым приятелям сказал, что предположительно наши прессовщики на работу могут не выйти. Хотя я и против забастовки. Как бы там не было, по цехам разнеслось, что девятый цех на работу не выйдет, будет бастовать у проходной.

Я знал, чем чревата для нас забастовка. Режимный цех приравнивался к оборонному заводу, курировался и заводским Первым отделом и КГБ. Поэтому накануне провёл во всех сменах короткие беседы. Упирал на то, что мы работаем на космос и РВСН, и наш невыход будет квалифицирован как подрыв обороноспособности страны. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Убедил.

Утром у проходной небольшая группа. Это наши прессовщики ночной смены, – первая смена уже в цехе. А эти изображают нежелание идти в цех. Задерживаюсь возле них пару минут. Вижу, как рабочие других цехов останавливаются возле «бастующих». Некоторые бегут в цеха и оттуда уже ведут толпы пришедших на смену чуть раньше и уже переодевшихся в рабочие комбезы. Толпа растёт. Говорю своим ребятам, чтобы рассосались в толпе и не выделялись – возможны эксцессы за агитацию.
Бегу в цех и проверяю вся ли смена вышла на работу. Вышли все. Даже один лишний – ошибся в подсчёте дней отпуска. Бегу в кабинет начальника. Здесь уже в сборе вся оперативка.

Звонок из дерекции: «Ваши прессовщики собрали у проходной толпу и не пускают рабочих на завод! Возглавляет Емельяшин». Кто-то заметил, что я разговаривал с пресовщиками. И донёс. Бледный начальник цеха смотрит на меня как на привидение и, заикаясь, возражает:– «Емельяшин уже двадцать минут как сидит рядом со мной в кабинете, участок проверил, говорит все на работу вышли». Двадцать минут он придумал, но спасибо ему и за это.Там не поверили и ещё пару раз звонили. Но Фомкин уже оправился, повеселел. А услужливый парторг Васильев пробежался по цеху и подтверждает: - «Цех работает, все на месте».

А у проходной кипят страсти, появляются агитаторы-крикуны, которым важно только пошуметь. В цехах практически никого нет, толпа у проходной уже многотысячная.
Бросается кличь идти в заводоуправление; заполнив всю улицу толпа идёт к перекрёстку и едва не сметает машину директора, увозящую Гордееву в райком.
Толпу встречают Главинж Зверев, парторг, предзавкома и другое руководство. Договариваются на беседу с делегациями цехов в актовом зале. Наиболее активные делегируют сами себя, зал набивается до предела. Кто побывал там, утверждали после, что набилось более тысячи человек.

Прибыли представители райкома, райисполкома, чуть позже приехало и городское начальство. Буза длилась несколько часов. Кроме графика и столовых прозвучали и другие претензии к руководству завода и цехов. Вызвали прячущееся по кабинетам перепуганное руководство цехов. Всенародно объявили, что все требования рабочих будут удовлетворены.

Вроде бы победа. Но крикуны у проходной и выступающие с требованиями в актовом зале взяты на заметку. КГБ начал следствие. Всех «активистов» вызывали в комитет по нескольку раз. Прикрепленный к цеху сотрудник беседовал и со мной. Просочились слухи, что идея забастовки принадлежит мне. К тому же многие подследственные утверждали: инициаторы забастовки, первыми застрявшими в проходной были прессовщики девятого цеха. И меня там видели.

У КГБ были и свои осведомители. Именно они фиксировали «агитаторов» у проходной. Видимо «работать» они начали позже, когда у проходной уже бушевала толпа, я был в цехе, а наши ребята с ночной смены, больше молчали, наблюдая результат детонированного ими взрыва. В списки зачинщиков они не попали. Апрель 1967г.

Сибирская язва атакует Свердловск. После второй смены тороплюсь домой в общагу на улице Новосибирской. Трамвай уже не ходит, поспешаю пешком по кратчайшему пути. На перекрёстке меня останавливает милицейский патруль. Сообщают, что проход в сторону общаги запрещён: весь район Никаноровки от 32-го городка до Вторчермета и Керамики закрыт на ночь – идёт подготовка к обеззараживанию улиц и домов. Что ещё за обеззараживание? Учения, что ли идут?

На углу лесочка с озерком, носящим странное название «Муха», припарковано несколько необычных машин в зелёной армейской раскраске. Что техника явно предназначена для дегазации и дезактивации, бывшему вояке понять не трудно, хотя в период службы я и не сталкивался с подразделениями химических войск. Только в курсантах всю химию вскользь изучали и видели что-то подобное на плакатах.

Домой я попал часа через два, обогнув Чермет через посёлок Елизавет и проскочив по переулкам мимо Керамического завода. Общежитие было в центре оцепленного района. Как позже понял, я прошёл по самому заражённому участку района, где даже милицейских постов не было – не рисковали

Утром началось что-то необычное. По улицам и переулкам двигались машины с цистернами и поливали через шланги и водяные пушки все дома, придомовые строения и участки. Такой массированный напор смыл всю многолетнюю грязь и пыль и с крыш и со стен частных домов и немногих пятиэтажек района. По канавам неслись потоки бурой пенящейся жидкости, дыхание перехватывало от запаха креозота и ещё какой-то гадости.

Следующие дни улицы заполонила дорожная техника. Бульдозеры и скреперы сняли грунт на несколько сантиметров не только со всех дорог, но и с окаймляющих их канав, со всех незастроенных пятачков земли. Соскобленные дороги засыпали песком и щебнем, залили асфальтом. В течении недели весь район южнее улицы Ферганской и до Керамики был заасфальтирован. Такого массированного дорожного строительства я ещё никогда не видел, да и не увижу.

В день помывки посёлка началась вакцинация населения. У нас она проводилась на заводской проходной. Уклониться было невозможно – от каждого цеха присутствовал кто-то из начальства. Начальники сбивали своих работников в группки, что-то им втолковывали и вели на экзекуцию. Довод у всех был один:-«Это не простая эпидемия, это – бактериологическое оружие». Кто разрешил им использовать этот секрет, и разрешал ли? – осталось тайной. Но эти слова я слышал сам, слышал из уст начальников цехов или их заместителей.

Экзекуция велось поточно: оголял плечо и попадал в руки первого эскулапа, протиравшего предплечье ваткой со спиртом, второй приставлял к плечу пистолет, ствол которого заканчивался кругом, напоминающим наушник, и щёлкал курком. Боль от укола ощущалась, но ни какой иглы у этого приспособления не было – вакцина проникала в мышцу каким-то другим способом. Я сделал первую прививку, от последующих отказался. (Если не изменяет память, прививок было три). Зачем мне страховаться, если моя жена и родившийся сын живут без всяких прививок в самом центре эпидемии? Что эпидемия действует избирательно, мы ещё не догадывались. Только в начале лета я пришёл к выводу, что слухи, распространявшиеся с первых дней эпидемии, вовсе не слухи, а самая настоящая правда. И я стал вспоминать хронологию событий.

Я могу ошибаться в датах и последовательности событий, да и кто следил за хронологией? А я первую половину апреля занимался устройством семейных дел. Первой жертвой стала вахтёр нашего общежития Римма Маркова – бывшая жена моего знакомого. Диагноз был: ОРЗ и скоротечное воспаление лёгких. Что это язва, поняли позже, когда смерти последовали одна за другой и можно было сопоставить признаки болезни. Рано утром 2-го (или 3-го?) апреля, сдав дежурство сменщице, вахтер в лёгкой одежде пробежалась до своего дома. Это здесь рядом с общагой. По пути попала в заряд мокрой пурги – была неустойчивая погода с резким ветром и низкими разорванными облаками. К вечеру поднялась температура до 40 градусов и через сутки она скончалась от воспаления лёгких. Так определили врачи 24-й горбольницы. В общаге повесили некролог.

Через день появился некролог на летней агитплощадке в нашем дворе – умер местный житель, рабочий керамического завода. На следующий день на этом стенде уже два некролога – оба о скоропостижной смерти от воспаления лёгких рабочих того же цеха. Подошедший сосед поясняет: «Все работали в ночную смену в цехе обжига. Там очень сильная вентиляция, – вот и продуло».

На работе ещё новость: умерло несколько человек, призванных на месячные сборы в кадрированную дивизию 32-го городка. Призванных на сборы после первых летальных исходов перевели на казарменное положение, из городка не выпускают. Раньше все ночевали по домам, на сборах находились только днём.

А потом потекли слухи и прозвучало словосочетание – «сибирская язва». Передавали, что Радио «Свобода» и «БиБиСи» сообщили об утечке смертельной вакцины из секретных лабораторий 19-го городка. Ежедневно появлялись самые нелепые и противоречивые подробности. И не по принципу «одна бабка сказала», а со ссылками на авторитетных людей. Я не анализировал и не проверял ни слухи, ни источники их появления, мне было некогда – я занимался выколачиванием комнаты в общаге, чтобы привезти из роддома жену и сына.

Наконец прореагировали и власти: было объявлено, что произошла утечка бацилл язвы из скотомогильников в районе Арамиля, – кто-то невзначай их раскопал или как-то ещё потревожил. Несколько раз над Никаноровкой кружил вертолёт, как говорили, с московским медицинским начальством. После этих облётов и начались санобработка территории и вакцинация населения. Но слухи о причастности сверхсекретного производства 19-го городка к атаке сибирской язвы на Чкаловский район было уже не остановить.

К этому времени уже не вывешивали некрологов, а заболевших свозили в 40-ю больницу. Умерших хоронили на отведённом участке Восточного кладбища в присутствии только ближайших родственников без обычных проводов и прочих похоронных ритуалов. Секретное подземное производство военного городка, по слухам, было ликвидировано или переведено в другое место. Значительно позже объявили о его перепрофилировании в обычный фармацевтический завод.

Однако, ещё долгие годы власти утверждали, что причиной вспышки эпидемии были старые скотомогильники. Почему удар спор язвы пришёлся на узкий район города, не объясняли. А главное, никто не пытался растолковать необычную избирательность этой эпидемии: детей и подростков, стариков и женщин она не трогала, только активную (18 – 50 лет) часть мужского населения. Достоверно можно утверждать, что от язвы умерли одна-две женщины, ещё два случая можно отнести на естественное заболевание – при первых лёгочных симптомах заболевших помещали в карантинное отделение больницы без особых проверок и точного диагноза. Зато мужчины призывного возраста умирали десятками. Сколько всего умерло, осталось тайной. Ходили слухи, что язва унесла около 80 жизней, но думаю, их было намного больше.

Для тех, кто пережил эту атаку, ходил ежедневно по заражённому району и чисто случайно не прихватил спор этой чумы было ясно: это бакоружие выращенное специально. Оно поражало только мужиков армейского возраста и в короткий промежуток времени. Умерли, и умерли скоротечно, только те, кто оказался в зоне поражения в первые часы и сутки. Через сутки в этом месте ходили и работали сотни людей, но заболевших больше не было – споры самоликвидировались. Что, в принципе, и требуется от избирательного оружия кратковременного действия.

...Управленцы. Тип руководителя – управленца, не знающего, да и не стремящегося познать нюансы производства, появился на заводе в начале 70-х. До этого среди руководителей среднего звена – начальников участков и цехов – превалировали выходцы из рабочих, закончивших без отрыва от производства техникумы, реже – институты. Они познали производство собственными руками и горбом и могли подсказать подчинённым решения почти на всех технологических операциях. Были, правда, и прорвавшиеся в «начальники» по комсомольским, профсоюзным и партийным каналам. Исчерпав там свои возможности карьерного роста, они назначались руководителями участков, отделов и цехов. Их было меньшинство, и они терялись в массе корифеев, стоявших в молодости у рабочего станка.

Засилье способных только «управлять», «держать в кулаке» и не вникать в детали, появилось с приходом на завод выпускников Красноярского и, особенно, Днепропетровского институтов. Был дефицит инженерного состава, и тогдашний директор Фоменко заключил договор с Днепропетровским химико-технологическим институтом. Около двух десятков выпускников институт направил на свердловский РТИ. Они и преддипломную практику прошли у нас на заводе. Начинали они с мастеров и рядовых технологов, но за год-полтора продвинулись до начальников участков, техноруков, начальников цехов и отделов.

Настрой у многих был один – быстрый карьерный рост, и они его осуществляли всеми способами, не гнушаясь подсиживания и прямого доносительства. Их примеру следовали и доморощенные руководители низшего звена, приняв доносительство лучшим способом продвижения по служебной лестнице. Особенно те, у кого не было знаний и умения решать производственные вопросы, но был избыток апломба и самонадеянности.

Но не буду чохом мазать грязью всех выпускников ДХТИ, среди них были и порядочные ребята. Они как раз и вгрызлись в заводскую жизнь, оставив о себе хорошие воспоминания и благодарность коллектива. С уважением вспоминают Адонина, Судникова, Шевкопляса, Чебанова, Трофименко, некоторых других. Эти хотя бы не подсиживали своих начальников, пробивались сами. И «мохнатой лапы» у них не было, как у некоторых сокурсников.

Хохлы с институтским образованием, поработав начальниками цехов и техноруками, вскоре разъехались по другим заводам на должности с повышением. Кто не пробился в «большие начальники» тоже, отработав положенных три года, умчались на «ридну Украину».

Снова возник дефицит на инженерию. Старые кадры, поднимавшие завод со времён войны один за другим уходили на пенсию. Масса технически неграмотных «управленцев» из местных интриганов ринулась на освобождающиеся должности. Уже одно это послужило толчком к падению технологической дисциплины на заводе.

Если добавить к этому ограниченность и самовлюблённость тоже сменившегося высшего руководящего звена, то неизбежность краха заводской экономики в ближайшей перспективе можно и не предсказывать. Никакие «почины», липовые «Знаки Качества» и «реорганизации» не помогут. Это уже заметно по безбожному падению технологической дисциплины на всех стадиях производства. Оправдывается старая поговорка: «Каков поп – таков и приход». Май1974г.
Tags: 60-е, 70-е, 80-е, жизненные практики СССР, инженеры; СССР, мемуары; СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments