jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Куперт Юрий Васильевич.Историк, профессор Томского университета. ч2.

Решил искать правду. Где её искать? Правду, как известно, принято искать во дворцах. Я собрался ехать в Москву, в ЦК партии с тем, чтобы там добиться этой правды. Считал, что дело выеденного яйца не стоит. Посоветовался с отцом. Он ни с кем там в Москве не общался, посоветовал обратиться к Н.И. Беляеву, который в то время был секретарем ЦК, может быть, он поможет. Приехал в Москву, - оказалось, что Беляев в отпуске.

Попробовал к М.А. Суслову. Суслова тоже не было, тоже в отпуске. Куда деваться? Попробовал к Н.М. Швернику, председателю Комитета партийного контроля. Его тоже не
оказалось в Москве. Тогда позвонил его заму - Комарову. Объяснил, в чем дело, меня отослали с этим к инструктору ЦК по Томской области Фролову. Тот согласился меня
принять. Захожу к нему в кабинет, объясняю, что вот такая ситуация, что хотел бы, чтобы в этом разобрались, что меня ни за что - ни про что, по пустяковым обвинениям, выгнали с работы, а я ничего больше не умею. Вместо "Здравствуй. Давай подумаем, как тут быть" он в очень грубой форме мне говорит: "Ну, что ты тут лазишь? Что тебе тут надо? Ты что, хочешь, чтобы мы тебя из партии исключили за твои дела?" Раз такое дело, я тоже, не прощаясь, встал и вышел. Но дело-то не сделано. Звоню в приемную секретаря ЦК Д.Т. Шепилова, объясняю, в чем дело. Помощник отвечает, что он доложит и, чтобы завтра я позвонил. Назавтра звоню, отвечает: "Я доложил Шепилову, Он отнесся очень благожелательно, сказал, что поможет Вам". И далее мне назначили время приема, гдето через два дня, как помнится, на 11 часов утра, сказали, что пропуск будет выписан.

Прихожу в назначенное время, никакого пропуска нет. Я звоню в приемную. Еле-еле дозвонился, а мне отвечают: "Сейчас не до Вас. Приезжайте через месяц - через два,тогда можно будет заняться и Вами". Я не знал, в чем дело. Меня опять легонько пнули. Дальше держаться было, конечно, довольно сложно и я уехал. В поезде слышу, что
разгромлена антипартийная группа, называются фамилии и "примкнувший к ним Шепилов". То есть я попал как раз в эту котовасию. До сих пор не знаю, хорошо или плохо,
что не попал тогда к Шепилову. Вероятно, если бы он мне помог, меня, как примкнувшего к этой антипартийной группе, вообще вышибли бы отовсюду.

В Куйбышеве я ненадолго задержался, вернулся в Томск. Что делать? Денег-то уже нет. Все, что получил при увольнении, истрачено. Встречаю Хохлова, он мне говорит, что устроился балансировщиком на "Сибэлектромотор", а я ему: "Нет, я не буду торопиться на завод. Что-то особого желания не испытываю". А тут подвернулась группа ребят, среди которых у меня были знакомые по спорту, и меня пригласили в стройбригаду. Были тогда такие "дикие" бригады, которые строили по найму. Пришел я в эту бригаду. Теперь вот горжусь, что есть в Томске дом, который я построил своими руками. Это на ул. Мельничной, деревянный, двухэтажный. Дом построили, у меня опять деньги кончаются.Ищу, куда бы еще пристроиться. В поисках работы я совался туда, сюда, но с таким волчьим билетом меня никуда не брали. Формулировка в трудовой книжке на всю страницу сразу отпугивала.

Но было ведь еще "недремлющее око". Я скоро в этом убедился. В один прекрасный сентябрьский день у меня появляется участковый милиционер и спрашивает, где я работаю, просит показать документы. Отвечаю, что нигде не работаю. "А-а, так Вы нигде не работаете!" - и пишет мне предписание в течение 48-и часов устроиться на работу,либо покинуть Томск, так как я нарушаю правила советского общества и занимаюсь тунеядством. предупреждает о вытекающих отсюда последствиях. Я понимаю, что мышеловка захлопнулась, и надо как-то из неё выбираться. Раз уж дорожка проторенная, я по стопам Хохлова отправился на завод. Кстати, Н.С. Черкасов, талантливейший ученый,которого тогда же, примерно за похожее (может быть в меньших размерах) дело, изгнали из университета, устроился экспедитором на ТЭМЗ.

Пришел я в отдел кадров "Сибэлектромотора", мне говорят, что у них вакансий нет. "Как это нет, когда везде объявления висят?" "Вы же старший преподаватель вуза, у нас подходящей для Вас работы совершенно нет". "Но Хохлов же работает у вас". "Ну, у него работа более или менее интеллигентная: взять, переложить и т.д.". "А какая у вас все-таки есть работа?" "В литейном цехе. Требуются заливщики, обрубщики. Но это грязная и тяжелая работа. Это не для Вас". "Почему же? Я могу и здесь начать". "Вы не выдержите. Уже через неделю придете. Там никто не выдерживает". "Попробуем, посмотрим". Да, рабочая сила им всегда была нужна, не то, что сейчас. Пришел к начальнику цеха Сулейманову, он определил меня к мастеру.

Мастер определил участок работы: носить ковши с металлом и заливать формы. Начал работать. Дело в том, что физически я был очень хорошо подготовлен, потому что много занимался спортом. Работа, конечно, тяжелая, неприятная. Металл плещется, летят брызги, иной раз попадают за шиворот, несмотря на наличие капюшона. Ну, ничего, не страшно. Самое досадное было, что там ребята были все здоровые, крупные, и со мной ковши носить им было несподручно. Когда заболел один рабочий, они поставили меня на конвейер снимать готовые корпуса моторов после литья. Работа очень тяжелая. Нужно все время успевать. Очень жарко, там уже ничего не ешь, а в основном только пьешь. С непривычки первое время страшно уставал. Но эта работа тоже недолго продолжалось. Несколько рабочих ушло у них с обрубки, и попросили меня временно поработать на этом участке. Правда, мастер при этом сказал: "Зря тебя Сулейманов на это дело соблазнил, ты же не выдержишь". Опять говорю:"Посмотрим". Я должен был обрубать окалину с корпусов моторов.

И вот пневматический молоток, большой и тяжелый, неудобный в обращении, плюс другие подручные средства: молоток, зубило, наждак. Надо сказать, что народ в смене, в которой я работал, был хороший. Некоторые по 5-8 лет работали на этом месте (в основном, люди пожилого возраста, да двое молодых парней).Они все относились ко мне очень внимательно, я бы сказал, бережно. Понимая, что у меня не сразу будет получаться, они говорили мне, чтобы я потерпел, подсовывали сначала работу полегче, чтобы я имел возможность приноровиться к их ритму. Как сейчас помню: за первый день я заработал 2 р. 48 коп. Сравнить если - совсем недавно я получал 2200 р. в месяц. За первый месяц работы на заводе у меня получилась очень мизерная зарплата. Там же нормы, расценки. Было очень тяжело. Надержишься за этот молоток,поворочаешь корпуса моторов, которые весом от 30 кг. были, приходишь домой, - пальцы на руках не разгибаются. Жена мне их разгибает и плачет. Но я же был спортсменом, и знал, что во всяком деле нужна тренировка. А еще решил пораскинуть умом.

Стал внимательно наблюдать за работой своих напарников. Со мной работал Шатилов, и у него были высокие показатели. Умница человек. Был еще немец Тейзе. Он работал хорошо, методично, неторопливо и без всяких перерывов, перекуров. Даже приходил пораньше на смену, и у него выработка тоже солидная была. Ну, а Шатилов тот более талантливо работал и применял какие-то свои оригинальные приемы. Я приглядывался, сам прикидывал, как лучше, как эффективнее, как быстрее все сделать. Получилось так, что через 4 месяца моей работы вдруг на собрании бригады в конце текущего месяца старший мастер говорит: "По итогам этого месяца нашему цеху выделили две премии.Одну премию получает Мастеров, (он работал в другой смене, талантливый парень, если бы не пил, цены бы ему не было), на другую претендует Куперт".

Все так и ахнули, я -тоже. "По итогам работы Куперт занял 2-е место". Я подумал и говорю: "Нет, ребята, вы мне премию не давайте, а лучше походатайствуйте, чтобы мне благодарность объявили". Мне ведь выговор надо было снимать. Мастер пообещал переговорить с начальником смены. Начальник смены подходит ко мне в конце рабочего дня и говорит: "Нет, мы тебе все-таки премию дадим, ты как бы политически неблагонадежный, и благодарность мы тебе не будем объявлять".

Надо сказать, что я проявил себя на заводе как человек общественно активный. Быстро освоился с народом. У меня сложились прекрасные отношения в коллективе. В перерывах обязательно что-нибудь рассказывал по истории (знания в известном количестве были). Кроме того, выступал со статьями в заводской газете, потом прочитал курс лекций по истории г. Томска, курс о К. Марксе: кто он, что он и как, ведь люди обычно только слышали о Марксе и о марксизме, а толком-то ничего об этом не знали. Читал еще какие-то лекции на самые разные темы, не столько политические, сколько познавательные. Я очень много этим занимался, мне было нетрудно и даже интересно.

Продолжал регулярно получать премии. Прошло полгода. Однажды секретарь цеховой партийной организации говорит, что пора ходатайствовать о снятии мне выговора. Говорю: "По Уставу уже можно, но по традиции только через год обычно снимают". "Раз по Уставу можно, буду вносить этот вопрос на обсуждение партбюро". Партсобрание цеха мне выговор снимает. Затем общее партсобрание завода. Задают вопросы. Я что-то начал объяснять, увлекся. Тут кто-то сказал: "Да нет, рано ему еще выговор снимать. Что он пришел нам лекции читать?" Тут поднялись мои цеховые. Особенно сильным было выступление одной женщины, старшего технолога. Я даже не ожидал. Она говорила о том, как я хорошо работаю на производстве и при этом веду большую общественную работу. "Посмотрите, раньше зайдешь в курилку, там мат-перемат, анекдоты сальные, а сейчас там обсуждаются проблемы мировой политики. Это же просто удовольствие слышать!" И дальше в таком духе. Выступил также Шатилов, мой напарник но цеху.Выговор мне сняли.

Продолжаю работать. На душе поспокойней стало. Втянулся, все получалось, отношения хорошие. Встречаю как-то одного знакомого - завуча школы № 48 Вишнякова Захара Тарасовича. Он мне говорит: "Юрий Васильевич, переходи к нам в школу, у нас сейчас физрука нет". "Почему бы и нет, - говорю, - можно". Он пообещал переговорить с
директором (тогда была К.И. Еременко). И они меня быстренько оформили. "С 15 августа приступайте". Ну, думаю, ладно, только как-то не очень хорошо, схожу-ка я в обком кСоколовой Екатерине Михайловне. Она в то время возглавляла отдел вузов и хорошо меня знала. Я же был раньше зам. секретаря партбюро института и часто с ней общался.
Но вот я пришел, и она беседует со мной совершенно как с чужим человеком. Я рассказываю ей, что вот я поработал на заводе, выговор мне сняли, что теперь хотел бы
перейти в школу, и как она на это посмотрит.

А она: "Ну что Вы, что Вы. Ведь Николай Викентьевич Лукьяненок сказал, чтобы Вы ехали на Север и там поработали. Вот и поезжайте. Почему Вы боитесь ехать?" Я говорю: "Екатерина Михайловна, посмотрите на мои руки, - а на них страшно было смотреть, - я сегодня ничего не боюсь, и Николая Викентьевича не боюсь, и Вас не боюсь". И ушел. В школу я был уже принят, а пришел в обком так, для страховки и ради интереса. Иду на завод к Сулейманову, прошу уволить.

Он отвечает, что об этом не может быть и речи, и что уволить он меня может только в соответствии с законом, т.е. отработкой. Стараюсь убедить его, что мне нужно уволиться немедленно, что меня уже в школу приняли, ссылаюсь на наши хорошие отношения. А он: "Ты что не понимаешь, у меня ведь летом половина рабочих поувольнялась!"

Да, было такое в то время, когда летом рабочие на период заготовок увольнялись, а потом устраивались снова и работали, "У меня в цеху, - говорит, - завал моторов лежит". Завал был понятен: моторы просто "запороли" на формовке, а расценки на их обработку были низкими, поднимать их никто не собирался, вот люди и не хотели заниматься этими моторами, Я и сказал об этом Сулейманову. Уже совершенно спокойно говорил. А до этого разговора, где-то месяца за три, был в связи с этим неприятный для меня инцидент в цеху.

Формовщики тогда запороли очередную партию корпусов моторов. Обрубщики опять ничего на них не заработают. И вот прихожу я на 3-ю смену, - опоздал немного, т.к.в редакцию заходил, (это не возбранялось). Вижу, сидят все и не работают. Спрашиваю, чего это они сидят. Они отвечают, что ни первая, ни вторая смена не работала, и мы не будем работать. "Посмотри, какие корпуса! Первая смена потребовала, чтобы повысили расценки. Начальство цеха отказалось, и они всю смену просидели. 2-ая смена тоже потребовала повысить расценки, - результат тот же, ну и мы не будем работать. Как раз к нам начальник цеха идет и главный инженер (Извеков). Я немедленно взялся за отбойный молоток и тут же раскрутил его.

Подходят: "Почему не работаете?" Шатилов говорит: "Вы же знаете, почему. Повысьте расценки, начнем работать. А так мы слишком мало заработаем". "Но вы же так вообще ничего не заработаете!" "Не заработаем, но хоть отдохнем". Начальник цеха обращается ко мне: "А Вы почему не работаете?" "У меня молоток сломался". Я молоток налаживаю, а они стоят поодаль, не уходят. Подходит ко мне Шатилов и говорит: "Мы тут посовещались, ты давай налаживай и работай. Тебе в этом деле никак нельзя участвовать". Я сказал ему спасибо, собрал молоток и стал работать.

Но это называется "итальянская забастовка": вроде работаешь, а ничего не двигается с места. Смотрит начальство, - вроде не прицепишься, и они ушли. На следующее утро пошел сразу в партбюро завода. Секретарем был Лебедев. Говорю ему: "Разве так можно поступать? Сулейманов и Извеков меня, коммуниста, в глазах рабочих пытались самым настоящим штрейкбрехером сделать! При этом воспользовались моим сомнительным положением, (тогда выговор еще не был снят прим. авт.), решили меня еще подставить и политически. Стали бы следом говорить, что вот, мол, какой политически неблагонадежный, - пришел на завод и тут забастовку организовал. Разве так вообще поступают?"

Достаточно хладнокровно, но очень жестко говорил - Лебедев созвонился с директором, тот согласился, что нехорошо получилось. Насколько я понимаю, какая-то устная выволочка и Сулейманову и Извекову была. Главный инженер, конечно, не должен был так поступать. Он потом был неплохим директором. Но тогда поступил не очень красиво. И вот теперь я с полным основанием мог говорить Сулейманову, что по таким расценкам, с такими грязными корпусами никто работать не захочет, что полно работы более выгодной. А он: "Сейчас такая ситуация, совсем некому работать. Давай, оставайся!" Я опять: "Не могу остаться". "Хорошо, - говорит, - сделаешь 30 корпусов, тогда я немедленно подпишу заявление".

30 корпусов - это очень много. Это 500% дневной нормы. Я прикидываю, что никак не успеваю. Потом думаю, была - не была. Договорился с девочками-крановщицами: как только махну рукой, цепляйте корпус и мне везите, ну и пр. Подготовил несколько вариантов заточенных инструментов и с утра принялся за работу. Правда, не за смену, чуть прихватил и другую, сделал я эти 30 корпусов. Приемщицы у меня их приняли. Вызывают Сулейманова. У него глаза на лоб полезли. И вот, сделав практически за смену 500%, я ушел с завода.

Интересно, что этот случай стал для меня первой полезной каплей эликсира. Вторую я получил в школе. Начал работать преподавателем физкультуры. Спорт я знал. Был и гимнастом, и лыжником, и игровиком. Запомнил на всю жизнь первую встречу с 10 "а" классом. Урок физкультуры. Захожу в зал и совершенно оглушен: гвалт стоит неимоверный, шум, беготня, бросают друг в друга портфели. Боже мой! Полнейший хаос. Еле-еле я их остановил, начал внушать, что и как. В общем, первое впечатление аховое. И вспоминаю последний урок в этом же классе в конце учебного года. Я захожу в зал, класс выстроен, дежурный докладывает, несколько девочек сидят на стульях у стены. Все в форме: черные трусы и белая майка. Коротко объясняю задачу. Каждый знает свой распорядок, что кому делать. Все занимаются с азартом, с удовольствием, получают свои баллы.

И никаких проблем. Но чего это стоило! Во-первых, я прочитал массу литературы всякой; по спортивной педагогике, по лечебной физкультуре. Более всего я боялся навредить организму ребенка. Я знал, как преподают физкультуру в школе. Это же был настоящий ужас! Учителя физкультуры запарывали детям здоровье с ходу. Вот объявляют соревнование. Бег. Дети 5-6-х классов (особенно в этом возрасте) бегут на пределе сил. Ребенок не готов совершенно к такому забегу, его сердце не готово, его система не готова, а он бежит. Портит здоровье вместо оздоровления. К сожалению, это было, да и сейчас наверняка есть, хотя все-таки уровень преподавания физической культуры сейчас в школах выше.

Многое дает в этом плане педагогический университет. Перечитав массу литературы, я уроки строил в соответствии с педагогикой. Нагрузки повышал равномерно, по науке и довел ребят до очень высокого уровня. Мне в этом очень помогала моя бывшая студентка, а тогда 2-й преподаватель физкультуры, Изольда Мельникова. Мы с ней очень здорово работали в паре. Вел я и секции разные. Получилось так, что школа к концу учебного года занимала одно из первых мест в городе. Мы входили в первую тройку по итогам разных спартакиад, так как имели высокие показатели. Отлично стала играть баскетбольная команда. Позднее, когда меня уже в школе не было, девочки из этой команды играли в сборной области. Я понял, что и здесь у меня тоже получилось.

Директором школы между тем стал Вишняков, а Клавдию Ивановну назначили директором школы № 6. Вишняков поддерживал меня во всем. Так, в школе каждое утро в 8.15 стали проводить линейку и зарядку. Зарядка проходила под аккордеон, на котором играл еще один опальный — Дун Евгений Михайлович, бывший преподаватель кафедры философии ТГУ, бывший ответсекретарь университетской газеты "За советскую науку". Перед нашумевшим тогда диспутом он в своей газете опубликовал вопросы к диспуту, причем согласовал их с членом парткома Н.Ф. Бабушкиным. Но после диспута, на котором выступил студент Швейник ("...моего отца сгноили в застенках ГПУ", - и так далее, как говорят, понеслась душа в рай), начались партийные разборки. Бабушкин сказал, что ничего ему Дун не показывал, и Дуна за составление провокационных вопросов выгнали из университета.

С тех пор он преподавал пение и географию в 48-й школе, а теперь еще играл на зарядке. Я командовал зарядкой. Это было полезно для детей, для школы в целом, так как дисциплинировало ребят. Учащиеся уже не опаздывали на уроки, и уроки начинались более организованно. Ведь строй, помимо всего прочего, дисциплинирует.Иногда проводил политинформации, но в основном занимался физкультурой.

Когда Вишнякова назначили директором, он предложил мне стать завучем и преподавать вместо него историю в 6-х классах (себе он оставлял старшие классы). Для меня наступило счастливое время. Я с таким наслаждением преподавал историю в 6-х классах, что мне и сейчас приятно об этом вспоминать. Я опять с чего начал? Решил учить по-новому. Ничего не задавал учащимся на дом. Я им рассказывал материал, спрашивал тут же, ставил оценки. И все, и отдыхайте. Конечно, некоторые ребята, кто не мог сразу с лета так запоминать, старались дома почитать учебник вперед, получалось еще лучше. Чтобы провести курс истории Древнего Рима в 6-ом классе я перечитал все пять томов
Моммзена, перечитал массу другой литературы и очень серьезно готовился к каждому уроку.

Получалось так, что учащийся слышал как бы не то, что написано в учебнике, а совсем все по-другому. Шестиклассники - народ эмоциональный, энергичный, для них проблема высидеть урок, только слушая, и не вертеться. У меня проблем с дисциплиной не было вообще. Дети очень внимательно слушали. Моей задачей было выработать у них установку на запоминание, на усвоение. Ведь успех обучения зависит от установки. Если нет установки на запоминание, можно слушать и ничего не запомнить. Маленький
человек все быстрее усваивает, и у него быстрее вырабатываются адаптационные навыки.

Я старался рассказывать интересно, иногда показывал какие-то картины, например "Бой гладиаторов". На городском методическом объединении учителей-историков города я рассказал о своем опыте. Большинству это понравилось, но некоторые скептически отнеслись к услышанному. Спустя много лет я узнал, что подобный метод обучения
возник уже в стране и получил затем распространение. А тогда я предложил коллегам прийти ко мне на открытый урок. Чтобы удостовериться, как дети хорошо запоминают,
посоветовал заготовить какие-то факты, даты, цифры по теме, которых нет в учебнике, и буквально перед уроком сообщить мне для включения в рассказ. Так и сделали
(некоторые не поленились). Ребятишки мои выглядели блестяще. Мой опыт удался, дети настолько хорошо адаптировались, что для них не было уже никаких проблем усвоить,
запомнить то, что рассказал, ответить на любой поставленный вопрос. Я думаю, что так и надо учить в школе, во всяком случае, по большинству предметов. Выработанная в школе установка на усвоение услышанного материала может помочь в дальнейшей учебе в вузе. Можно прослушать лекцию, а потом прийти домой и записать её. А наши выпускники зачастую не привыкли и не умеют слушать, не умеют выделить главное, - вот в чем проблема.

Третьим секретарем в горкоме была Ивченко Евдокия Васильевна. Я её тоже хорошо знал до всех этих событий, когда она была еще инструктором горкома. Захар Тарасович начал с ней разговор обо мне, о вузе, а она: "Куда они лезут? Пусть сидят и не рыпаются. Нечего им в вузе делать!" А тут как раз открылась вакансия на кафедре истории КПСС в ТПИ, им был нужен ассистент. Я пришел к зав. кафедрой Тутолминой Ольге Николаевне и говорю, что с удовольствием бы поработал у них на кафедре. Она ответила, что слышала про мои лекции и с большой радостью бы меня взяла, но не может перепрыгнуть через горком,что нужно разрешение Ивченко. Что делать? Все-таки во мне живет где-то авантюрист.

В общем-то, я человек скромный, но, видимо, бывают такие жизненные ситуации, когда без авантюризма не обойтись. Набрался храбрости и звоню Евдокии Васильевне. Благодарю её за согласие, которое она дала на мой переход из школы в ТПИ. Она растеряна, она сомневается уже, что её правильно понял Захар Тарасович. Сказать прямо сразу мне об этом ей неудобно, тем более что мы всегда с ней были в хороших отношениях, и она часто привлекала меня на разные мероприятия. Пауза на том конце провода и, наконец: "Ну, я же знаю, какой Вы работник. Скажите Ольге Николаевне, что я согласна". Вот и все. И я перешел из школы в политехнический институт.

Проработав три года старшим преподавателем, я, наконец-то, стал ассистентом, правда, не надолго, где-то с полгода. Начал читать лекции. Мне дали сразу три потока, причем очень крупных (по 350-400 человек), да еще сборных. Они заполняли самые большие аудитории института. Буквально через месяц с начала моей работы надолго заболела доцент кафедры Макаева Анастасия Тимофеевна (ларингит), прекрасная женщина, умница, я всегда восхищался ею. Я взял еще и её три потока, плюс, естественно,семинары. Нагрузка совершенно сумасшедшая! Но после пединститута мне было совершенно не страшно: там мне доводилось читать и по 12 часов подряд. Голоса у меня,слава богу, хватало на любую аудиторию, даже потом и на конференц - зал ТГУ.

Я с большим интересом строил свои новые курсы, не принимая уже в расчет "Краткий курс".Это было настоящее творчество. Читал с огромным наслаждением. А это ведь передается и студентам, никуда от этого не денешься. Они тоже с удовольствием слушали. Видимо, все-таки более-менее интересно читал. Как сейчас помню, пришел на первую лекцию поток геологоразведочного факультета. Аудиторию дали тесноватую, даже ступеньки были заняты. Думаю, ладно, постепенно все уляжется. Но и на последних лекциях была такая же картина. Бывают некоторые потоки, которые располагают к себе особо. Так былос этим факультетом, - ребята очень располагали к себе. Я читал им с вдохновением.

Правда, эти геологи потом на экзаменах наполучали "троек", но тут уж ничего не поделаешь, Но был у меня и единственный случай, когда в одной группе физико-техников я поставил только две "четверки", все остальные были "пятерки". Тогда это были отборные студенты, которые учились с большим желанием и азартом. У меня есть фото,которое они мне подарили. Великолепная была группа (кажется группа 061). В политехническом институте я тоже старался в чем-то проявлять новаторство. В тот
первый для меня учебный год в ТПИ на кафедре работало много молодых преподавателей. Хотя я тоже был молод, но все же имел уже некоторый опыт чтения лекций, и я организовал для ассистентов семинар. Рассказывал о построении лекций, давал схему лекции и пр. Некоторые до сих пор вспоминают и говорят, что преподавать в
вузе научились у меня (например, Майя Гапонова, которая преподает сейчас в Кемерово).

Через год ввели курс для инженерных специальностей: если до этого читался общий курс истории КПСС в 1,5 года, то теперь для будущих инженеров - в 1 год.

Еще до аспирантуры я был направлен в институт повышения квалификации при МГУ. Я старался максимально полезнее использовать время пребывания в Москве. Очень много работал в библиотеке, архивах, особенно в ЦГАОРе. Стали доступными многие документальные материалы, и я активно этим пользовался. Но однажды прихожу в архив, а часть выписанных мной дел мне не выдали.

"Эти дела не выдаются". Как раз проходило Всесоюзное совещание историков (1962 г.), где мне довелось присутствовать. После доклада секретаря ЦК Пономарева мы с Серебряковым, доцентом из Горьковского университета, подаем ему записку: "...те архивные дела, которые выдавались исследователям при Сталине, оказывается, теперь не
выдаются, а Вы говорите об открытости, о том, что нужно говорить правду"... и т.д. И было на совещании знаменитое выступление Снегова. Он остался в памяти атакующим систему сталинизма бойцом. Хотя его выступление и не получило на совещании поддержки, но имело большой резонанс среди историков, которые присутствовали там. Снегову не удалось "подружиться" ни со Сталиным, ни с Хрущевым.

На совещании он выступал в защиту истории партии. Он говорил, что при Сталине история партии была наложницей, а сейчас её никак не хотят вывести из того тупика, в котором она осталась, что пора говорить правду, и всю правду, не прикрываться тем, что вот, были де какие-то недостатки в условиях культа личности, нужно говорить о том, что была порочна сама система, это система подавления, система террора. К таким речам в 1962 г. еще не привыкли, хотя уже много говорили о культе личности, как раз вынесли Сталина из мавзолея, но сам партийный аппарат не был готов ко всему этому. Снегову на совещании был дан отпор. Я отлично помню, как через некоторое время после XX съезда партии в обкоме проводилось совещание партийных работников, и мне Н.Г. Смирнов - зав.отделом Кировского райкома - рассказывал о том, что выступавший на совещании Лукьяненок чуть стол не разбил. Стуча по нему кулаком, он кричал: "Начали уже портреты Сталина из кабинетов выбрасывать! Нужно бить по мордам, по мордам тех, кто это делает!" Вот такие люди оставались у руководства партии и в 60-ые годы.

После того совещания историков, на котором мы послали записку, прихожу в архив, а мой стол завален папками, сесть некуда. Выдали все дела, которые я раньше выписывал и не получил. Но тут же читальный зал закрыли на ремонт. Что делать? Идем с Серебряковым(он тоже учился в ИПК, и тоже серьезно работал в архиве) к зав. архивом, и он разрешает нам работать непосредственно в хранилищах. Приходили в хранилище, занимались, сами доставали папочки, нумеровали листы в делах, если не было нумерации, пользовались любыми материалами. Я тогда там столько материала набрал, что мне и на докторскую хватило! И в партархивах тогда ситуация тоже резко изменилась. Они не стали выдавать нам все фонды, но количество их расширилось.

В ЦПА раньше выдавали только документы информационного отдела ЦК, и только материал по региону, из которого приехал исследователь. Теперь я получил возможность поработать с телеграммами и письмами, ведь там можно было найти ценнейший материал, получил документы Центральной контрольной комиссии, к которым раньше близко не подпускали. Подходил на проверку со своей тетрадью, в ней ставили штамп, и можешь быть свободен: никто ничего не хотел смотреть в наших выписках. Да, был такой краткий момент свободы и счастья для исследователя. Действительно счастье, когда ты можешь получать те материалы, которые тебе нужны. Вне сомнений, то, что нам удалось взять в архивах в это время, способствовало созданию более объективной исторической картины.

Позднее все опять стало меняться в худшую сторону. Стали опять закрывать архивные фонды и закрыли еще больше. Я, правда, многое успел тогда набрать и в центральных архивах, и в Новосибирском партархиве (центр края ведь долгие годы находился в Новосибирске). В партийных и государственных архивах работал с документами суда, прокуратуры, делами контрольных комиссий, материалами по чисткам и пр., и пр. И потом уже, когда писал докторскую диссертацию, мне в одном из архивов говорят: "Только имейте в виду, что материалы по чисткам мы не даем". А я говорю: "Мне и не надо, у меня есть уже такие материалы". "Как есть?" А я: "Откройте мое дело". Смотрят, - да, все, что они закрыли, у меня уже использовано. А вообще-то - это пустое дело - запрещать делать те или иные выписки. Нужно тогда вообще не пускать исследователя в архив. Ну, а уж если ты его пускаешь, он все равно найдет способ обойти запреты. Я сам обходил и своих аспирантов этому учил.

Ситуация в стране заметно менялась. Как всегда в нашей истории, начал дурить первый лидер. Я имею в виду Н.С. Хрущева.Как всегда в нашей истории, начал дурить первый лидер. Я имею в виду Н.С. Хрущева. Никита Сергеевич сделал как много хорошего, так и много плохого.

про нашу университетскую научную библиотеку. С ней поступили точно так же, как с Крымом. Открывался Академгородок в Новосибирске, начали строить ГПНТБ, почти построили. Строительство вел Лаврентьев, Хрущёв принимал в этом большое участие. И вот Хрущёв в 1957 г. отобрал у Томского университета, его научной библиотеки обязательный экземпляр и подарил его ГПНТБ. Абсолютно идентично с Крымом! И результат такой же отрицательный. Обокрасть, таким образом, самую богатую научную библиотеку Сибири - это величайшее варварство и хулиганство! Можно было сделать все гораздо умнее, если бы голова немножко работала. Дал бы еще один экземпляр новосибирской библиотеке, и все. Нет, надо было именно таким образом! Мы до сих пор бьемся и не можем пробить...
Tags: 50-е, 60-е, жизненные практики СССР, история, мемуары; СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments