jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Михаил Ромм: Как показывали «Ленин в Октябре» в 40-х года

Cлучилось это после войны, года через три или через четыре, в канун ленинских дней. Был я тогда с Большаковым в ссоре, не помню уж почему. Ну и вот, в канун ленинских дней — мне звонок. Час ночи.
— Михаил Ильич, так вот, приезжайте сейчас в Комитет. Очень важное дело.
Я говорю:
— Как сейчас? У меня машины нет.
— Мы уже за вами выслали.
Ну, думаю, раз «Михаил Ильич» — значит, наверное, все в порядке, что-нибудь хорошее, потому что, когда плохо, он меня «товарищ Ромм» называл. Поехал.
Приезжаю в знаменитый Гнездниковский переулок. Поднимаюсь. Из просмотрового зала — знакомые голоса. Что такое? Крутят «Ленин в Октябре». В чем дело? Кузаков смотрит.
— Вы пройдите к Ивану Григорьевичу, он вас ждет. Прохожу к Большакову. Тот возбужден, в радостном настроении, шагает по кабинету красный, как помидор.
— Вот, знаете, товарищ Ромм, опять, значит, кино у нас выходит на хорошее место. Придется завтра приехать. Тут вот Храпченко Михаил Борисыч был, звонил, значит, товарищу Сталину, — «товарищ Сталин» он всегда произносил в пониженном тоне. — Докладывал, значит, программу завтрашнего концерта. А товарищ Сталин ему говорит: «Что ж, опять Маяковский, опять «Пламя Парижа», а поближе к ленинской тематике, а? Ничего нет?» — «Нет...» Ну, значит, опять придется кино. Значит, одно отделение концерта заменить кино. Вот, вот, подумайте, какую-нибудь картину ленинскую, значит, из ваших. Значит, «Ленин в Октябре» сократить до сорока минут.

Я говорю:
— Иван Григорьевич, «Ленин в Октябре» никак сократить невозможно. Просто немыслимо. Там нет такого эпизода. Вот, пожалуй, «Ленин в 1918 году», ежели покушение взять, части две начала, ну и финал, так вроде получится четыре части на сорок минут.
— Ну, ваше дело. Тут, знаете, что забавно? Товарищ Сталин его, Храпченко, спрашивает, значит: «А вы знаете, кто поставил «Ленин в Октябре»?» А Храпченко мне потом рассказывает: «А я и забыл. Ну, брякнул «Ромм», думаю, а вдруг не Ромм? Что же делать? Нет, оказалось, верно, Ромм. Вот так».
Ну, я за ночь сократил «Ленин в 1918 году», вырезал четыре части. Только удивился: в начале моей фамилии нет, идет прямо так: вторые режиссеры Васильев и Аронов. Что такое? А куда вообще девалось все остальное? А потом вспомнил: я-то стоял вместе с Каплером в одной надписи. Каплера вырезали и меня вырезали.

Я говорю Большакову:
— Меня там нет.
— Как, нет?
— Вот да, так вот, вырезано.
— Хм. А? Вырезано? Ну это мы быстро, сейчас на хронику позвоню, они в момент, на какой-нибудь бумаге снимут и вставят.
Ну, утром сделали на сорок минут, закончили все это дело. Велели мне к двенадцати приходить в Большой театр, там, значит, просмотр.
В Большой театр прихожу, там уже собираются певцы, прокашливаются, балетные, какие-то чтецы, собирается оркестр. А в большой главной правой ложе, где будет сидеть Сталин и все окружение, сидят незнакомый какой-то полковник или генерал, Храпченко, Большаков.
Оказалось, генерал-то — это Власик, начальник охраны Сталина.

Власик хмурый. Спрашивает:
— Вместо какого отделения пустите? Большаков:
— Я думаю, вместо второго.
— А кто там у вас во втором отделении? Большаков:
— Ну, «Пламя Парижа» и потом что-то там еще. Храпченко ему что-то разъясняет.
Власик смотрит по программе и говорит:
— Вот, балет — выгнать, этих певцов — выгнать, кто во втором отделении — всех выгнать. И вообще, Михаил Борисович, я тебе давно говорю — надо делать подземный ход.
Я сначала не понял, о чем идет речь. Оказывается — подземный ход из Кремля прямо в Большой театр. Храпченко ему говорит:
— Да как же делать подземный ход? Большой театр стоит на сваях, миллион свай, это технически невозможно.
Власик:
— Технически, технически! Надо! Понимаешь? Надо!.. И что б это в последний раз!.. Надо! Ну, давайте, показывайте, что у вас там наготовили?

Показали сорок минут из «Ленина в 1918 году». И документы, тоже моя работа была. (Значит, это [все происходило] после сорок восьмого года, году в сорок девятом, — так как уже был сделан «Живой Ленин».)
По окончании просмотра Власик говорит:
— Документы — это хорошо. А вот «Ленин в 1918 году» — длинно. Ты меня уверяешь, короче нельзя, а я тебе говорю, длинно.
Меня начинает злость разбирать. Я говорю:
— А я короче не могу. Если вам длинно, товарищ Власик, где хотите, сокращайте сами.
— Я — в твоих интересах. Я тебе говорю — длинно, а так — как знаешь. Я же лучше знаю — длинно.
Большаков:
— Да вот, режиссеры, они всегда так, всегда так, упрямые режиссеры.
Власик:
— Длинно.
Я говорю:
— Я не буду сокращать.

Власик:
— Ну ладно, там видно будет.
Тогда Большаков, чтобы замять, говорит:
— А как назовем? Фрагменты или, значит, отрывки?
— Фрагменты! — говорит Власик. — Кто это поймет твое слово «фрагменты»?!.. Фрагменты!.. Кто тут будет сидеть-то? Секретари райкомов будут сидеть. Что они, понимают, что такое фрагменты?
Я говорю:
— А ты понимаешь, что такое фрагменты?
Тот удивился, что я его на ты, но ведь и он меня на ты... Поворачивается и говорит:
— Я-то понимаю.
— А почему же секретари райкомов не понимают?
Власик:
— А они не понимают. Отрывки!!! Так вот. Сейчас в типографию, в Первую Образцовую, — там все на взводе у вас?
— На взводе, — говорит Храпченко.
— Быстро. Чтобы через полчаса новая программа была. Отрывки. Все. Кто повезет докладывать?
Храпченко:
— Да я уж теперь не повезу, теперь ведь кино...
Большаков:
— Да а я-то причем? Первое отделение — концерт, и ты уж вчера докладывал, Михаил Борисович.
Храпченко:
— Почему это я повезу? Теперь кино.
Я говорю:
— Разрешите, я повезу.
Тогда вдруг Храпченко говорит:
— Ладно, я повезу.
— Ну, все встают.
Тогда я говорю Власику:
— Позвольте, а мне-то ведь тоже надо быть. А билета у меня ведь нету.
— Ты что ж? — говорит Власик Большакову. — Не обеспечил?
Большаков:
— Так я ж не знал, что товарищ Ромм будет присутствовать.
— Ну, обеспечь!
— Да уж... у меня больше нет.
Власик посмотрел на меня.
— Ладно, — говорит.
Полез в карман, вынул билет. Ложа бенуара, номер такой-то, или ложа бельэтажа, а наверху печать «Служебный». Кладу в карман, говорю «спасибо». В это время Большаков:
— Вот, товарищ Власик, вот вы говорите, — у вас большой киноархив собственный, вы товарища Сталина снимаете. Вы, вот, понимаете, Михаил Ильич, вот ведь, наши операторы... и даже инструктировали товарища Власика. Вот он снимает товарища Сталина. Показали бы.
— Когда надо будет, покажу, — говорит Власик. — А пока, ладно. Пленочки мне подкинь.

Приехал домой. Решил передохнуть, вечером все-таки смотреть, волноваться, как я там смонтировал эти четыре части. Правда, надпись, действительно, вклеили: «Режиссер Ромм» — на смятом куске бумаги сняли. Музыка икает. Ну, ничего. Только я расположился поспать, снова звонок. Что такое?
От Большакова.
— Михаил Ильич, немедленно приезжайте. Храпченко, вот ведь какая история... Вы вот думаете, все просто... А ведь все очень непросто... Вот не поехал я докладывать, а вот Михаил Борисыч вызвался, и, вот, опять, значит, неприятности... Опять влетел...
— Что такое?
— Вот, значит, показывает, показывает программу. Отрывки из картины «Ленин в 1918 году». Товарищ Сталин, значит, помолчал, а потом говорит: «Какое было главное дело в жизни Ленина?»
Ну а дальше сцена развивалась так. Сталин спрашивает:
— Какое было главное дело в жизни Ленина?
А Храпченко от испуга остолбенел и не знает, что ответить. Сталин:
— Ну, какое было главное дело в жизни Ленина? Храпченко молчит.
Сталин:
— Неужели вы, товарищ Храпченко, не можете ответить на такой простой вопрос? Какое было главное дело в жизни Ленина?
Храпченко молчит. Сталин:
— Вы член партии? Председатель Комитета по делам искусств, кажется?
— Да, был.
— Как же вы не знаете, какое было главное дело в жизни Ленина? Нехорошо! Октябрьская революция!
— Да, правильно, товарищ Сталин. Октябрьская революция.
Сталин:
— Ну? Какую картину надо показывать? Какую?
Храпченко:
— «Ленин в Октябре»?
Сталин:
— «Ленин в Октябре». А почему вы поставили «Ленин в 1918 году»?
— Да ведь — это режиссер, э-э, отказался сокращать. Они ведь, знаете, режиссеры, они ведь, вот отказался, вот, сокращать...
— Ну так дайте целиком!

Погнали снова в Образцовую типографию менять порядок.
В Большом театре снова готовятся перемены. Мы хватаем «Ленин в Октябре» — и в Большой театр — проверять экземпляр.
Приходим.
Там уже всех выгоняют вон. И оркестры, и хоры, балеты, певцов и чтецов. Все надевают собольи шапки, шубы с бобровыми воротниками, ворчат простуженными голосами. Их всех гонят, всех до одного. Чекисты гонят.
Власик злой, распоряжается. Увидел меня, зафыркал что-то:
— Успеете проверить?
— Успею.
Проверили. Смотрю, опять нет надписи «Ромм». Вырезано вместе с Каплером.
Погнали опять на хронику вставлять надпись «Ромм».
Я просмотрел картину. Уже шестой час. Поскакал домой. Скорей — черный костюм давай! Давай белую рубашку, галстук нацеплять, Сталинские премии (у меня к тому времени их было четыре), орден Ленина, медали.
Назад.
Прибегаю.

Поздно. Уже началось. Правительство уже на сцене. Уже идут аплодисменты. Все стоят. Правительство стоит. Народ аплодирует. Идет овация.
Коридоры пустые. Я бегу скорей искать ложу бельэтажа, куда у меня пропуск. Прибегаю в бельэтаж. Пусто. Подбегаю к капельдинеру, сую ему билет.
— Где тут ложа номер такой-то? Тот смотрит.
— Это так... Этак... Вам к товарищу полковнику, — почтительно говорит.
Смотрю, действительно, стоит полковник МГБ, весь в красных петличках, в параде, строгий. Подбегаю к нему.
— Товарищ полковник! Вот, к вам направили. Мне в ложу. Вот билет. Товарищ Власик передал.
Полковник берет билет. Делает шаг назад, осматривает меня с ног до головы, внимательно приглядываясь особенно к заднему карману. Так, заглядывая...

Потом говорит:
— Молодец. Хорошо. Очень хорошо. Молодец. Я ничего не понимаю. Почему молодец?
Он дает мне обратно билет и говорит:
— Ложа №13. Войдешь, свободное место. Рядом сидит академик в шапочке. Твой объект.
Я поглядел на полковника. Да какой объект? Еще не сразу понимаю. Потом понял.
Батюшки! Да я же с билетом Власика! Я ж особый сотрудник!
Гляжу на полковника, разинув рот. Потом думаю, ну, что ж делать! Придется идти в ложу. Иду в ложу. Ложа уже полна. Одно место свободно. Самое крайнее в переднем ряду. А рядом правительство. Значит, мое место рядом с правительственной ложей.
Ну, а на стуле рядом со мной — старичок-академик, смо-о-о-рщенный как гриб, вроде Карпинского, не знаю уж его фамилии.
Я пробираюсь. Тихонечко сажусь.
Он мне:
— Здравствуйте! Я ему:
— Здравствуйте!
Смотрю на него и думаю: если ты вот будешь в Сталина стрелять, я должен грудью закрыть, выстрел принять на себя, а тебя задушить руками. И думаю: душить-то тебя нетрудно! Что в тебе жизни-то? Ну, цыпленок!
Сел.
Ну, так прошла торжественная часть. Все поглядываю я на этого академика. Думаю: «Мой объект. Ежели вытащит пистолет, значит я должен — раз! — схватить, задушить, потом принять на себя! Так, интересно!»
Перерыв.
А вот после перерыва в эту правую ложу расселось все правительство и, так сказать, все руководящие деятели. А вот рядом со мной, рукой можно достать, Молотов сидит, с самого краю. А так как я на приемах бывал, он меня узнал. Кивнул мне. И я ему кивнул. И думаю:
— Не знаешь ты, Вячеслав Михайлович, что я тебя сейчас грудью от академика защищать буду.
Вот так я был сексотом.
Ну, а почему меня полковник-то похвалил, — пистолет не видно, раз, ордена и Сталинские премии настоящие, и костюм хорошо сшит, и не похож.
Действительно, не похож.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments