jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Анатолий Гладилин: Первая попытка мемуаров

Анатолий Гладилин: Первая попытка мемуаров

"Вопрос по существу она задала нам с Васей, когда мы сидели где-то втроем. Хорошо сидели, в хорошем месте. Смотрели на Марину влюбленными глазами. И Марина сказала: “Толя и Вася, если бы вы знали, как мне хорошо с вами. Только я одно не могу понять – почему вы оба такие антисоветчики? Вы живете в прекрасном мире социализма и все время его критикуете! Что вам не нравится в Советском Союзе?” И завелась. Мол, вы не представляете себе, какая жуткая жизнь в мире капитализма. Приводила массу подробностей. Я запомнил лишь одну: во Франции можно заработать деньги, если их тебе вручают в конверте под столом, а так всё обязательно съедят налоги.

Ну нам хватило ума не спорить о политике с красивой женщиной. Мы подождали, пока она успокоится, и перевели разговор на другие темы. Вечер закончился очень мило…

Ее съемки были на “Мосфильме”, и я тоже тогда работал на “Мосфильме”, точнее, в организации, которая помещалась в здании “Мосфильма”, – я был старшим редактором сатирического журнала “Фитиль”. Поэтому довольно часто я ее подвозил с “Мосфильма” в гостиницу “Советская”, где она жила. И потом мы еще куда-нибудь отправлялись. Как-то раз я поднялся к ней в номер, и она говорит: “Толь, ты знаешь, давай сегодня никуда не пойдем. Я понимаю, что ты меня все время водишь по каким-то интересным местам, но сегодня я устала. Давай спустимся в ресторан и тихо поужинаем. Я даже переодеваться не буду, вот как приехала с “Мосфильма” в брючном костюме, так и пойдем”. Я согласился. Мы спускаемся (думаю, весь персонал гостиницы знал, что у них живет Марина Влади), идем в ресторан, нам преграждает путь швейцар и сурово говорит: “В брюках нельзя”.

Марина шалеет. Я говорю: “Немедленно метрдотеля!” “Метрдотель вам не поможет, в брюках нельзя”. Я говорю: “Немедленно метрдотеля!” Выходит метрдотель, мрачно смотрит на Марину и рубит: “В брюках нельзя”. Я говорю: “А вы знаете, кто...” “Да, это Марина Влади. Но в брюках в ресторан нельзя” Я тогда вынимаю свое удостоверение старшего редактора сатирического киножурнала “Фитиль”, которым бессменно руководил товарищ Михалков. А Михалков был очень хитрый товарищ, он сделал такие корочки своим работникам, в которых было написано, что обладатель сего удостоверения имеет право на то и на это – входить куда угодно, заниматься расследованием, в общем, все права, кроме одного – права расстрела на месте. Метрдотель читает все это, меняет тон, отводит меня в сторону и говорит: “Ну я все понимаю, но сегодня вышло постановление Моссовета – в брюках запрещено в ресторан. Через месяц, как у нас бывает, все забудут про это постановление, но сегодня первый день, вы понимаете? Да меня тут же с работы снимут! Ну уговорите Марину подняться, переодеться. С удовольствием мы ее обслужим”. Мы поднялись на лифте в ее номер, и я повторил Марине слова метрдотеля.

С ней была истерика, просто дикая истерика. Правда, она не каталась по полу, но орала: “Как ты можешь жить в этом фашистском государстве? Фашистские законы! Фашистские запреты!” Поливала советскую власть со страшной силой. Что не помешало ей потом оставаться в Обществе франко-советской дружбы. Впрочем, думаю, что и тут все не так просто. Убежден, что жизнь с Высоцким ей на многое раскрыла глаза. И Марина справедливо полагала: сам факт, что Высоцкий женат не на какой-то иностранке, пусть и знаменитой, а на сопредседателе Общества франко-советской дружбы, помогает ему получать заграничный паспорт. И мне кажется, что у Марины на всю жизнь сохранилась дружеская приязнь к “этим сумасшедшим русским” (так назывался французский документальный фильм о русских актерах, художниках и поэтах).

Советская сказка
Вдруг вызывают весь отдел литературы и искусства к главному редактору и говорят: “Для вас есть срочное задание. Лен Карпинский требует, чтобы нашли замечательную, как он считает, поэтессу. Случайно в ЦК комсомола попали ее стихи. Секретарь ЦК не поленился, прочел. Дело за вами. Действуйте”. И уже не таким директивным тоном: “Есть загвоздка – имя поэтессы известно, а фамилия на рукописи смазана: Матвеевская, Матвеева или еще какой-то вариант от Матвея. И адреса нет”. Карпинскому сказали, что она живет где-то в районе Монина. Но точной уверенности нет. Может, и в другом районе Подмосковья. Итак, кто едет на поиски?

Ну, естественно, вызываюсь я, как самый авантюрный товарищ, и зав. отделом Толя Елкин. Всё. Остальные очень загружены работой. Правда, в коридоре, узнав, куда, вернее, в какое никуда мы едем, к нам присоединился зав. отделом науки, уже тогда легендарный человек в “Комсомолке”, Миша... Внешне я его хорошо помню – большой, толстый, легкий на подъем энтузиаст. А фамилию забыл. Мог бы спросить у моего старого приятеля Ярослава Голованова, который работал у Миши литсотрудником, но его давно нет в живых... Помню, однако, что без Мишиной хватки и предприимчивости мы бы с этим делом не справились.

Короче, дали нам машину, и мы поехали в районный центр Монино. Миша командует шоферу: “В райком партии”. Оказывается, он еще из редакции позвонил первому секретарю. Пока мы сидели у первого секретаря и беседовали о высоких материях (с первым секретарем только про это), ему на стол кладут бумажку. Он ее прочел и говорит: “Если бы не редкое имя Новелла, то и милиция ничего бы не смогла. Они ничего не гарантируют, но попробуйте походить по улицам вот этих трех поселков”.

Мы поехали в ближний, ходим по улицам, спрашиваем. Без результата. Поехали в следующий, он недалеко (все-таки наводка была неплохая). Мальчишки на снегу у школы играют в футбол. Мы остановили их игру и спрашиваем: “Случайно не знаете вот такой девушки, ее зовут Новелла Матвеевская или Матвеева?” Они хором закричали: “А, цыганка, цыганка, вон там она!”

Мы зашли в здание барачного типа, постучали в дверь, которую мальчишки нам указали. Тишина. Потом тонкий женский голос: “Входите, дверь не заперта”. Мы зашли и застыли. От удивления и потому что негде было повернуться. Это была не квартира и даже не комната, а какое-то складское помещение размером с московскую малогабаритную кухню. На склад похоже, потому что забито почти до потолка какими-то тюфяками. При слабом дневном свете из крошечного окошка мы не сразу различили контуры женщины, которая лежала в пальто на матраце, поверх этих тюфяков. В комнате было холодно, как на улице. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел на полу ведро воды (вода подернута пленкой льда), деревянный столик, а на нем чайник и электроплитка. С потолка свисала лампочка без абажура. Но она не горела. Хозяева явно экономили электричество.

Мы спросили: “Вы Новелла Матвеева?” “Да”, – ответила тонким голосом женщина неопределенных лет. “Вы писали стихи?” “Да, я пишу стихи”. Мы говорим: “Мы из "Комсомольской правды", собирайтесь, поехали к нам в редакцию”. Щелкнули выключателем, и при свете она оказалась совсем молодой девушкой, правда, лицо бледное, опухшее. Она сказала: “Только я записку маме напишу. А вы меня обратно привезете?” “Конечно, привезем. Но возьмите с собой ваши стихи”. Она вытащила из-под тюфяков толстую тетрадку: “Мои стихи всегда при мне”. Новелла, видимо, никогда не ездила в машине, ее укачивало. Несколько раз мы останавливались, выводили Новеллу на снег. Ее выворачивало... Тем не менее до “Комсомольской правды” мы ее довезли.

В газете на пятом или шестом этаже была специальная квартира для собкоров или важных иногородних гостей. Туда Новеллу и поселили. Наши девки (так мы, любя, называли наших журналисток, секретарш, машинисток – все-таки в “Комсомолке” работали в основном молодые женщины) тут же взяли над Новеллой шефство – кормили ее, обхаживали, привели врача. А когда обнаружили, что у Новеллы нет даже нижнего белья – ахнули, собрали деньги, побежали в галантерею и купили ей самое нужное. Мы тем временем заставили машбюро срочно распечатать всю ее тетрадь и уже потом, обложившись машинописными листками, резали их и клеили. Стихов у Новеллы было много, но почти в каждом соседствовали замечательные строчки и откровенная графомания. Графоманию мы с Елкиным жестоко вырезали, монтировали хорошие куски и стихи подбирали так, чтоб всего было в меру – лирики, природы, исторических экскурсов – словом, делали все, чтоб подборка хоть как-то соответствовала профилю “Комсомольской правды”. Елкин лучше меня понимал, что указание Карпинского – большой козырь, но всегда найдутся охотники угробить стихи Матвеевой за безыдейность и ущербность. Елкин сочинил Новелле соответствующую биографию. Нельзя было написать, что Новелла – домработница в семье военного, что у нее нет даже четырехлетнего образования (нонсенс при обязательной восьмилетней школе!). У Елкина Матвеева работала в колхозе пастушкой, школу оставила по болезни, однако читала много книг, а уроки на дому ей давала мама, сама школьная учительница (что соответствовало истине).

В какой-то день появилась “Комсомольская правда”, где одна страница была посвящена Новелле Матвеевой. Целая полоса стихов с краткой редакционной врезкой! Редчайшее событие в газетной практике. Что это означало? Во-первых, Новелле заплатили по максимуму. Для нее и мамы – огромные деньги.

(Во второй раз, когда я приехал за Новеллой, она мне показала бумагу, где было аккуратно перечислено, как и на что они потратили деньги. Лишь на самое необходимое. Без всяких глупостей. Я сказал: “Новелла, уберите бумагу. Я не фининспектор, чтоб вас проверять. Это ваши деньги”.)

Во-вторых, нужный общественный резонанс. Девушка-пастушка, то есть из народных низов, пишет стихи. И какие!

Агитпроп поддержал инициативу газеты и дал команду: повторить! Я привез Новеллу в редакцию, и уже редактированием ее стихов занимались в кабинете главного. Без меня.

После второй публикации судьба Новеллы была решена. Ее зачислили в Литинститут без всяких экзаменов, закрыв глаза на отсутствие аттестата зрелости. И, конечно, ей предоставили комнату в общежитии института.

Остальное известно. Песни Новеллы Матвеевой завоевали популярность. А мне чисто по-человечески интересно: помнит ли Новелла тот сумрачный зимний день, когда в ее промозглую конуру ввалились трое незнакомых мужиков и сказали: “Мы из "Комсомольской правды". Едем”?

Настоящая советская сказка. Красивее не бывает.

Это было веселое время. Я был типичным“шестидесятником”, т.е. искренне верил в светлое будущее. В том смысле,что рано или поздно, попортив нам, конечно, крови, старые пердуныисчезнут, а наше поколение, придя к власти, все построит по-другому.Словом, мерещился некий социализм с человеческим лицом, хотя до этоготермина никто тогда не додумался. Мне двадцать три года, со всемихорошие отношения, и чувствую, что сверху ко мне присматриваются. Какаякарьера передо мной открывалась!

Оставалось лишь вступить в партию инаучиться писать фразы типа “весь советский народ с огромным подъемом иэнтузиазмом встречает...” Кого? Чего? Нет, не умею…

Делал, конечно, и глупости. Например, однажды тетка лет сорока пяти приносит статью про Щепкинское театральное училище при Малом театре. Статья резкая, а я не любитель пресных статей. К тому же в статье рассказывается о напряженной обстановке в училище, а это наша тема. Интересуюсь в отделе: мол, откуда тетка к нам свалилась? Мнеобъясняют, что она автор прежнего зава Лени Чернецкого и что он ей доверял. Чернецкий теперь в “Литгазете”, и о нем даже Борисов отзывалсяс почтением. Какой-то червь сомнения меня гложет – уж слишком резко,похоже на сведение счетов. Хоть позвонил бы Лене в “Литгазету”,посоветовался... Нет, недрогнувшей рукой подписываю статью в набор, ее с ходу публикуют, на летучке наш отдел хвалят, мы герои.

И вдруг у нас на пороге появляется народная артистка СССР Вера Николаевна Пашенная – не только одна из корифеев Малоготеатра, но и директор этого самого Щепкинского училища. Она смотрит нанас и говорит: “Ой, какие вы молодые! Я теперь понимаю, почему вас обманули”. Я Вере Максимовой, нашему спецу по театру, которая, конечно,хорошо знала Пашенную, шепчу: “Верка, сажай ее на свое место, слушай внимательно, что она говорит, смотри на нее влюбленными глазами и молчи...” И Пашенная начинает высказывать, что она думает про нашу статью: что все неправильно, училище очень хорошее, а автор статьи –интриганка. Как там все обстояло на самом деле, я так и не понял, да это уже и не имело значения. Меня больше всего поразило несоответствие причины и следствия. Городская комсомольская газета напечатала критическую статью. Ну и что? А народная артистка СССР Пашенная не поленилась, приехала в редакцию, чтоб выяснить с нами отношения и парировать критический выпад. Мы по молодости и глупости не понимали,какое острое оружие у нас в руках. А умудренная жизненным опытом народная артистка знала, что после таких кавалерийских наскоков летят головы и страдают люди. Статейка в молодежной газете может пройти незаметно, а может, наоборот, послужить началом серьезной кампании, и никогда не известно, как все обернется.

Источник
Tags: 60-е, СМИ, литература, мемуары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments