jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

С. И. Либерман:Дела и люди (На советской стройке).

В стране, обладавшей 60,4% лесной площади Европы и 60% лесной площади Азии, лесное хозяйство всегда играло крупную роль. Оно приобрело совершенно исключительное значение в первые годы советской власти, когда дрова служили основным видом топлива. Как я уже упоминал, в результате гражданской войны и занятия Украины немцами, Москва была лишена нефти и угля. Даже после ухода немцев и распространения советского режима на всю Россию, положение мало изменилось, потому что и в нефтяных, и в угольных районах свирепствовала страшная разруха, и добыча катастрофически упала. При этих условиях, все внимание было сосредоточено на заготовках дров для нужд промышленности, транспорта и населения.
В отличие от других продуктов крупной и мелкой промышленности, производство древесного топлива зависело от труда крестьян, нанятых в качестве рабочих в тех лесах, которые были либо национализированы у частных лиц, либо же составляли и раньше государственную собственность. Это была совершенно особая область хозяйства, и Ленину было яснее, чем кому-либо из его сотрудников, что и методы для заготовки леса должны быть иные, нежели в индустрии.
В тот период господствовала, так называемая, «продразверстка». Это был первый, очень примитивный метод, примененный новой властью для получения хлеба и сырья из деревни. Крестьяне были обязаны просто-напросто сдавать государственным органам все свои «излишки», т. е. все то количество продовольственных и других продуктов, которое превышало их собственную потребность. Так гласил этот принцип в теории. Но и хлеба, и мяса, и всего прочего в деревне было очень мало, и крестьянам приходилось сдавать, под очень сильным, зачастую вооруженным и насильственным давлением властей, не излишки, а необходимые им самим продукты. Голодал город, но и деревне было очень плохо.

В этих условиях моему ведомству было поручено заготовлять топливо в лесах, пользуясь для этой цели единственным возможным трудом - трудом тех же крестьян. Платить крестьянам обесцененными тысячами или миллионами рублей было бы бесполезно, ибо на деньги они ничего купить не могли. Пришлось поэтому принять два очень радикальных решения. Во-первых, решено было призвать на помощь частную инициативу, т. е. предпринимателей, желавших заработать на лесных операциях точно так же, как они зарабатывают в обычном капиталистическом хозяйстве. С этими капиталистами (это были лесопромышленники старого времени) мы заключали договора, согласно которым они обязывались заготовлять, в указанных им районах и лесах, определенное количество древесного топлива.

Во-вторых, приходилось, так сказать, открывать кредиты этим капиталистам, т. е. предоставлять им те продукты, без которых они не могли бы оплатить нанимаемых на лесные работы крестьян. Ибо и «капиталисты» это были своеобразные. В прошлом они, конечно, владели капиталами; но они все успели потерять, а если кто и спас что-либо, в золоте ли или в виде вкладов за границей, то он и не думал рисковать своим достоянием для операций с советским правительством. Поэтому необходимые средства для их деятельности должна была им давать советская же власть. Они нуждались в деньгах, а еще больше в продуктах для расплаты с рабочими. И вот, из скудных запасов Наркомпрода им выдавали то, в чем крестьяне особенно нуждались, как то: соль, сахар, сукно и пр.; выдавали им также и драгоценные валенки, которые особенно ценились крестьянами и которые были необходимы на лесных работах. Случалось и так, что крестьяне получали в уплату за свой труд те самые продукты, которые незадолго до того были у них же отобраны в качестве «излишков» для советского государства, напр. овес для лошадей и т. п.
Впрочем, заготовка леса при помощи частных заготовителей была лишь одним из способов получения этого драгоценного товара. Когда лесное хозяйство приобрело еще большее значение в связи с экспортными сделками с Европой, начиная с 1920 г., крестьянам было предписано доставлять к местам сплава, в города и пр., определенное количество леса. Это была своего рода трудовая повинность в пользу государства: в определенных местах каждый крестьянин был обязан срубить в лесу столько-то кубических саженей леса, а каждый крестьянин, имевший лошадь, обязан был вывезти определенное количество леса в заранее указанные пункты.
Таким образом, в основе нашей деятельности лежали два разных принципа: с одной стороны, частная инициатива и добровольная заготовка, а, с другой, - принудительный труд в качестве государственной повинности.

Большинство заготовителей, прежних лесопромышленников, получая в качестве аванса или оборотного капитала большие количества очень ценных продуктов, стремились значительную часть их оставить для себя в виде, так сказать, нелегальной сверхприбыли. Если им удавалось, например, по ликвидации контракта с нашим ведомством, сохранить за собой, скажем, одну десятую этих продуктов, то эти 10% имели для них гораздо большее значение, чем вся законная прибыль, которую они получали в миллионах бумажных рублей. Между тем, продукты, продаваемые на полулегальном свободном рынке, приносили чудовищные суммы. При сплаве леса совершенно неизбежен некоторый процент потери; с этим всегда приходится считаться, как с естественным фактом. Поэтому при окончательной сдаче леса, после сплава, его всегда оказывается несколько меньше, чем заготовлено в лесах. Контроль над этой утечкой абсолютно невозможен. Таким образом, заготовители могли сообщать нам, что заготовили одно количество леса, за которое они, якобы, полностью оплатили работавших у них крестьян натурой, а сдавать другое, порою значительно меньшее, и припрятывать полученные этим способом излишки продуктов.

Нам постоянно приходилось с этим бороться. Я настаивал на том, чтоб разделить обе операции: лесопромышленник-предприниматель обязан был, по моему предложению, заниматься лишь заготовкой дров в лесу и подвозкой к рекам; он, таким образом, лишался возможности обманывать государство на лесном сплаве. А сплав должен был составить совершенно особую операцию. Таким образом, расчет с заготовителями был очень простой, никакой утечки признавать не приходилось, и они должны были сдавать лес на все сто процентов предоставленных им продуктов.
Естественно, что мое предложение вызвало сопротивление промышленников; они предпочитали старую систему сосредоточения всех операций в их руках. В борьбе против меня некоторые из них прибегали к довольно сомнительным маневрам и не брезгали даже доносами в Чека и интригами у разных представителей советской власти. На этой почве в 1920-21 гг. у меня были весьма сложные и не слишком приятные отношения с ВЧК.
Это грозное учреждение вообще следило с величайшим подозрением и за моим ведомством, и за моей деятельностью, и, в особенности, за мной лично. Все обстоятельства, точно нарочно, сложились так, чтобы усилить неприязнь ВЧК к моей особе. С одной стороны, в тот период интегральной социализации, поощрение частно-предпринимательской деятельности вызывало большое смущение. С другой, я не был коммунистом, а лишь «спецом», да еще с меньшевистским прошлым. Поэтому каждый донос на меня, даже каждый слух обо мне, внимательно регистрировался, и понемножку вырастало «дело», которое должно было неизбежно превратиться в опасный источник борьбы и конфликтов.

Некоторые заготовители, о которых я выше упоминал, искали и находили пути в ведомство Дзержинского. Мне известно, например, что брат одного из этих заготовителей занимал пост следователя экономического отдела ВЧК, ведавшего лесозаготовками. Нет сомнения, что ему были сделаны некоторые «донесения». И в московской, и в провинциальных ЧК имелось много сотрудников, в прошлом бывших приказчиками в лесных фирмах; некоторые из них сохранили связь со своими прежними хозяевами. Через все эти каналы в ЧК поступала разнообразная, частью неправильная, а частью и сознательно извращенная информация.

Частные лесопромышленники, в большинстве своем ярые противники советской власти, свили себе, однако, гнездо в непосредственной близости к экономическому отделу ВЧК и добились там того, чего они никак не могли вырвать у меня.
А в ВЧК точка зрения была такая. Всю эту полукапиталистическую деятельность приходится терпеть - сообразно с указаниями высшей власти, - но пусть она хоть оправдает свое назнаачение: то количество леса, которое обусловлено по контрактам с частными лесопромышленниками, должно быть непременно сдано государству; иначе и отступление от принципов, и расходование продуктов Наркомпрода превращаются в огромное надувательство со стороны капитала, возглавляемого и покровительствуемого мною. Исходя из этих взглядов, для контроля над нами экономический отдел ВЧК создал специальную «тройку», с самыми широкими правами и полномочиями, в составе: Эйдука, Петерса и Аванесова. Аванесов был одновременно ближайшим сотрудником Сталина по Народному Комиссариату Государственного Контроля, а Петере и Эйдук прославились массовыми казнями. В частности, председатель комиссии Эйдук свирепствовал в Архангельске, когда Чека, после ликвидации английской интервенции на севере России, расправлялась там с представителями «белого движения».

Однажды меня вызвали на заседание этой комиссии, куда явились также и представители других ведомств, и некоторые служащие лесозаготовительных учреждений. От меня потребовали объяснений. К концу заседания Эйдук заявил следующее:
- По поручению настоящей комиссии я составил список лиц, деятельность которых находится у нас под подозрением. На первом месте стоит имя Либермана.
Он держал в руке красно-синий карандаш, и я издали видел, как он красным концом карандаша что-то отметил против моей фамилии. Он продолжал:
- Если против этого имени через три месяца будет стоять красный крестик, то это будет означать, что я выведу его в расход. Никакие аргументы и оправдания в этом случае не помогут.
Легко себе представить, какое впечатление эта угроза произвела на всех присутствующих. По окончании заседания многие из моих подчиненных уже боялись подойти ко мне. Они спешили незаметно проскользнуть мимо «кандидата на расстрел».
Чекистская «тройка» разработала план новых мероприятий по лесозаготовкам; некоторые из них были очень характерны для того момента. В различные отделы моего учреждения были посажены новые сотрудники, одновременно являвшиеся оком ВЧК. С другой стороны, «тройка» внесла в Совет Труда и Обороны предложение о сохранении прежней системы, без разделения операций заготовки и сплава.

Это предложение «тройки» оказалось моим спасением. Еще задолго до заседания, где мне грозили смертью, я видел и слышал, что творилось вокруг меня, и знал, что тучи сгущаются. Обо всем этом я доводил до сведения не только Рыкова и Красина, но также и Ленина. Предвидя, какой оборот могут принять для меня события, я однажды явился к Рыкову и передал ему письмо в запечатанном конверте, с просьбой вскрыть его лишь в тот момент, когда вопрос обо мне вступит в роковую фазу. В этом письме я подробно и откровенно рассказал о создавшемся положении и указал на необходимость разделения операций. После угроз Эйдука этот критический момент приблизился вплотную. Когда «тройка» постановила не разделять операций заготовки дров, я попросил Рыкова на ближайшем заседании Совета Труда и Обороны, где должно было обсуждаться предложение «тройки», вскрыть и мое письмо. Рыков меня не послушал и письмо передал Ленину. О том, как на него реагировал Ленин, я узнал на следующий день. Ко мне позвонила секретарша Ленина, Фотиева, и сообщила:
- Владимир Ильич осведомлен обо всем, что произошло. Он предлагает вам спокойно продолжать вашу работу в учреждении и ждать соответствующих инструкций.
А через день явился в Главлеском мой начальник Ломов, с выпиской из постановления СТО, в которой было сказано приблизительно следующее:
«Ознакомившись с представленными объяснениями, Совет Труда и Обороны ставит на вид т. Эйдуку, что его поведение не соответствует достоинству коммуниста и ответственного работника. Предложить ему посетить Либермана и извиниться перед ним. Поручить Ломову, как председателю лесного ведомства, собрать всех служащих и подтвердить доверие к деятельности тов. Либермана».

Помню, как однажды, на одном из заседаний Совета Труда и Обороны, был поднят вопрос о том, как обеспечить заготовку древесного топлива в лесах. При найме рабочих (из окрестных крестьян) от них требовали, чтобы они являлись со своими лошадьми и возили лес к станциям. Необходимо было, во-первых, платить этим рабочим натурой, т. е. продовольствием, ибо деньги не имели почти никакой цены; во-вторых, нужно было давать корм для лошадей. Между тем, запасы продовольствия и кормов были ничтожны, и тогдашний народный комиссар продовольствия, Цюрупа, ревниво оберегал небольшие количества, которыми он мог еще располагать. Когда я предложил ассигновать определенное количество хлеба и овса для лесных операций, Цюрупа запротестовал: ведь это лишит многих городских рабочих того мизерного пайка, который они еще получали! Когда все аргументы с разных сторон были высказаны, слово попросил Алексей Иванович Рыков и, как всегда, сильно заикаясь, медленно произнес:
- Мы, слава Богу, своим революционным пафосом умеем заставлять рабочих и крестьян работать и без хлеба. Но, к сожалению, лошадей мы пока еще не приучили к этому. Вы можете лошадей признать контрреволюционерами, но с этим фактом надо считаться и овса дать им надо.
И, обращаясь к председателю ВЧК, Ф. Э. Дзержинскому, прибавил с лукавой усмешкой:
- Даже помощь Феликса Эдмундовича дела не изменит. Пусть попробует расстрелять несколько десятков лошадей!
Это замечание оказалось решающим. Ленин тут же, не давая развиться дальнейшей дискуссии, начал диктовать постановление Совета Труда и Обороны об ассигновке продовольствия и фуража для лесных операций. Оно было обязательно для всех комиссариатов.

Между Рыковым и другими его соратниками, которые тоже играли большую роль в хозяйственном строительстве, была существенная разница. Каменев, например, впоследствии тоже назначенный одним из заместителей Ленина, ведал рядом важных хозяйственных дел; но Ленин не вполне доверял его политической дальновидности и предпочитал поручать ему писание проектов, резолюций, декретов и т. д. Глубокая пропасть лежала между Рыковым - деловым практиком - и фантазером Лариным. Наконец, не только было большое различие между Рыковым и Троцким, но бросался в глаза существовавший между ними антагонизм. Это был, с одной стороны, антагонизм враждующих ведомств - военного и хозяйственного (Рыков стоял тогда во главе снабжения армии), - а, с другой стороны, отталкивание двух, пожалуй, противоположных характеров. Троцкий был и всегда оставался начальником, он даже со своими ближайшими сотрудниками никогда не поддерживал личных, дружеских отношений. В своих воспоминаниях он замечает, например, что за три года совместной работы со своим ближайшим сотрудником Склянским он никогда ни о чем другом не говорил с ним, как об армии, ее снабжении, вооружении и т. д. Рыков же, наоборот, был, в сущности, хорошим русским интеллигентом, типа старых земских врачей, человеком задушевным и любившим общество. Он часто приходил в гости к своим подчиненным, даже к некоммунистам, любил выпить с ними и «поговорить по душам». В этих беседах он позволял себе, хоть и не злобно, но с иронией, присущей заикам, рассказывать шутливо о работе многих своих товарищей.
Рыков был очень высокого мнения о тех функциях, которые выпали на его долю и на долю его учреждения - Высшего Совета Народного Хозяйства. Согласно социалистической теории, которую в тот период поддерживал также Ленин, развитие советского государства должно было неизбежно привести к тому, что отомрут или будут упразднены все остальные комиссариаты, ведомства, учреждения и т. д., кроме хозяйственных. Государство, как орган насилия и принуждения, прекратит свое существование в тот момент, когда исчезнет борьба классов, и общественное руководство будет ведать лишь организацией экономической жизни. Рыков был очень горд тем, что партия и Ленин доверили ему возглавление этой важной области нового строя.

Но это было для него еще одним основанием для довольно отрицательного отношения к ряду других ведомств, в особенности к военному, к Внешторгу и к Чека. В частных беседах Рыков неоднократно развивал свою идею о том, что только в его ведомстве, в ВСНХ, идет воспитание подлинных коммунистических деятелей; даже беспартийные работники, даже меньшевики и другие социалисты, сотрудничая в строительстве социалистического общества, проникались, мол, новыми, высшими идеями. Особенно, по словам Рыкова, можно было возлагать надежды в этом отношении на средние и низшие слои некоммунистических служащих. Наоборот, в военном ведомстве и во всей армии очень большую роль играли офицеры-белогвардейцы; они душой преданы старому режиму, их перевоспитать уже невозможно, и деятельность их поэтому ограничена периодом гражданской войны. Работники же ведомства внешней торговли, по мнению Рыкова, попав за границу, подвергались развращающему воздействию условий западной жизни и вырождались в средней руки «буржуев». Только вокруг ВСНХ чувствуется атмосфера - говорил Рыков - подлинного строительства социализма, ощущается влияние рабочих организаций и советской науки.
Наконец, и с Чека у него было немало конфликтов. Когда Чека производила, время от времени, аресты среди беспартийных спецов, работавших в хозяйственной области, она, конечно, не запрашивала предварительно мнения Рыкова. Лишаясь неожиданно очень ценных подчас работников, Рыков вступался за них и, если ему самому не удавалось отстоять своих сотрудников, прибегал к помощи Ленина. Я был при том, как однажды Рыков раздраженно заявил одному из главных руководителей Чека (кажется, это был Уншлихт): Ну что же с того, что у меня есть меньшевики? У меня-то они, по крайней мере, работают, а у вас зато сидит много белогвардейцев, которые прикрываются вашим учреждением и готовят нам всякие сюрпризы.

Когда Рыков бывал навеселе, он избирал Чека неизменной мишенью своих шуток и насмешек. Подвыпив, Рыков становился особенно приятен. Друзья хорошо это знали и часто устраивали вечеринки, которые назывались «мальчишниками». Достать напитки было тогда очень трудно, но во главе Главспирта, заведывавшего распределением всех запасов алкоголя, был поставлен один старый большевик. Когда в намеченный день к нему, по специальному разрешению ВСНХ, обращался кто-нибудь с просьбой о выдаче алкоголя «ввиду болезни», он, по фамилии «больного», догадывался, в чем дело, и неизменно удовлетворял просителя.
...по поговорке «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», Рыков часто - конечно, «в рамках допустимого» - жаловался на свою судьбу.
- Вот, - говорил он, - я сижу у руля социалистического строительства, в ВСНХ. Мне Ильич верит - и как все же трудно с ним! Никак нельзя на него положиться на все 100%. Придешь, обсудишь, договоришься, и он тебе скажет: «Выступи, и я тебя поддержу». А как только он почувствует, что настроение большинства против этого предложения, он тут же тебя предаст... Владимир Ильич все предаст, от всего откажется, но все это во имя революции и социализма, оставаясь верным лишь основной идее - социализму, коммунизму...

За несколько месяцев до перехода к НЭП'у, у меня завязался с Рыковым очень серьезный разговор, в котором я высказал ему все, что думал и об экономической, и об общей политике власти. Я указывал ему на хозяйственное расстройство, на страшную разруху и выражал удивление, что власть упорно отвергает сотрудничество с другими течениями, которые могли бы дать ей много полезных и знающих людей. В частности - я говорил - к работе в ВСНХ, даже на руководящие ппосты, следовало бы пригласить некоторых меньшевиков. Незадолго до этого меньшевики, подчеркнул я, мобилизовали членов своей партии для борьбы с армией Деникина, подходившей к Туле; с другой стороны, они пользовались большим влиянием за границей, и сотрудничество с ними могло бы во всех отношениях быть полезным.
Наша беседа происходила в один из тех моментов, когда обстоятельства и внутри страны, и особенно за границей, складывались неблагоприятно для русского коммунизма. В первые годы существования советской власти положение менялось несколько раз, и в зависимости от этих изменений Ленин определял свою политику по отношению к другим партиям. В 1917-1918 годах сами большевики не верили в прочность своей власти. Ленин говорил тогда, что просуществовать удастся, вероятно, три-четыре недели, но опыт этот останется заветом для истории; а Троцкий угрожал: если придется уйти, то большевики так «хлопнут дверью», что задрожит весь мир. Эта пессимистическая оценка сменилась огромным оптимизмом в конце 1918 года, когда разразились революции в центральной Европе после окончания мировой войны. И Ленин, и вся его партия загорелись тогда надеждой на быстрое развитие событий и победу коммунизма в других странах. В это время меньшевиков то сажали в тюрьму, то заигрывали с ними и старались привлечь их к работе, в зависимости от общего политического положения. (Когда впоследствии, уже в 1921 году, Ленин решил «спускать революцию на тормозах», он выступил с рядом статей, обосновавших НЭП, одновременно заявив: «...а меньшевиков и эсеров мы будем бережно держать в тюрьме»).
Но через короткое время оказалось, что революции в Европе выдохлись, а восстания в Венгрии и в Баварии были подавлены. Оценка всей ситуации опять стала иной: после прилива революционного оптимизма наступила психологическая реакция. При таких условиях можно было поднять вопрос о привлечении к работе «инакомыслящих».
Рыков, оказалось, передал о нашем разговоре Ленину, а через несколько дней Ломов сообщил мне, что Ленин относится положительно к моей идее и предлагает мне поговорить с меньшевиками о включении одного из их вождей, Ф. И. Дана, который в то время был мобилизован в качестве врача, в состав президиума ВСНХ.
Впоследствии я узнал, что и по разным другим каналам шло зондирование почвы. И Ларин, и Каменев, и даже Бухарин предприняли некоторые шаги в том же направлении. Во всем этом сказывалось стремление привлечь к сотрудничеству и другие партии.
Однако, из этой попытки ничего не вышло. Ленин готов был поручить меньшевикам видные должности, но он и не думал разделить с кем-нибудь власть; фактически, вся полнота ее должна была оставаться в руках Центрального Комитета коммунистической партии.

Тем дело и кончилось, и все осталось по-старому. Впрочем, иначе и быть не могло. Во время этих неудачных переговоров, я особенно отчетливо ощутил, что большевиков и меньшевиков, сынов некогда единой социал-демократической партии, разделяют не только разногласия, но и глубокая психологическая вражда, почти ненависть. Это была какая-то кровная ненависть, одна из тех, что разрушает и губит семьи. «И восстал брат на брата», как сказано в Священном Писании. Большевики ненавидели меньшевиков с особенной остротой именно потому, что у них было общее с ними происхождение и прошлое, что те тоже были марксистами и в спорах с ними пользовались почти той же терминологией и опирались также на классовый анализ событий. Примирения быть не могло: либо смерть, либо полное торжество одного из противников могло положить конец этой братоубийственной распре.
Я особенно чувствовал это, когда наблюдал, насколько властители Кремля в сношениях с буржуазным миром были уступчивы, все время нащупывая точки соприкосновения, тогда как в переговорах с социалистами они прежде всего находили точки отталкивания. Этот дух антагонизма и вражды господствовал в большевистской среде.

Нужно сказать, что для некоммунистов, занимавших руководящие посты в государственной машине, заседания Совета Народных Комиссаров и Совета Труда и Обороны, на которые их иногда приглашали, были особенно интересны и поучительны: там проявлялись взаимоотношения вождей и отражались тайные процессы, закулисные столкновения и личная борьба, происходившие внутри ведущей коммунистической головки. Главные решения принимались не здесь, а в Центральном Комитете коммунистической партии, позднее в Политбюро. Совет Народных Комиссаров и Совет Труда и Обороны были рангом ниже, хотя они и соответствовали тому, что в буржуазных странах называется кабинетом министров. Только текущие, так называемые, деловые вопросы ставились здесь на обсуждение, после того как принципы были заранее установлены партийными органами. Но вполне естественно, особенно в горячие моменты той эпохи, что в процесс практической работы врывались отголоски больших политических вопросов и тех споров, которые они возбуждали в высших партийных учреждениях.
На заседаниях СТО всегда председательствовал Ленин, а членами СТО были лишь те наркомы, которые ведали экономическими и военными делами. Это были, большей частью, соратники Ленина еще по нелегальной большевистской партии, как, например, Рыков, Каменев, Цюрупа, Шейнман, Сокольников и др., - все «птенцы гнезда Ленина». Являлись на заседания также их помощники и сотрудники, подчас и некоммунисты, делавшие доклады по своему ведомству.
Особое положение занимали только Троцкий, Дзержинский, а отчасти Красин.
Это чувствовалось хотя бы потому, что их появление во время заседания немедленно прерывало намеченный порядок дня: тотчас же начиналось обсуждение вопросов, связанных с их деятельностью. Быть может, это объяснялось тем, что вопросы военные и внутренней политики были важнее многих других; но тут сказывалось также исключительное значение этих людей, как руководителей Советского государства.
Любопытна еще одна подробность. На заседании все друг друга называли по имени или по партийной кличке старого времени. К Дзержинскому обращались иной раз официально, по имени и отчеству, но иногда и более фамильярно: товарищ Феликс. Что же касается Троцкого, то к нему никто иначе не обращался, как официально: Лев Давидович.

Когда положение Ленина было признано безнадежным - это было в конце 1923 года - и в Политтбюро обсуждался вопрос о его заместителе, я был в Москве, приехав из Англии. Явившись на квартиру к Рыкову, я узнал, что заседание Политбюро еще не кончилось, и решил обождать его возвращения. Вскоре явился Ломов, который, конечно, был посвящен во все тайны подготовлявшихся решений.
- Заместителем Ленина, - спросил я, - выбрали, конечно, Троцкого?
- Нет, - ответил Ломов. - Мы предпочитаем трех с головой поменьше, чем одного с двойной головой.
И он пояснил:
- Революция вошла в свою колею, и теперь нам нужны не гении, а хорошие, скромные вожди, которые будут двигать наш паровоз дальше по тем же рельсам. А с Львом Давидовичем никогда не знаешь, куда он заведет.
Заместителями Ленина, как известно, были избраны трое: Зиновьев, Каменев и Сталин.

Первая наша встреча с английскими промышленниками была обставлена очень таинственно. В одной из весьма фешенебельных гостиниц Лондона была заказана особая комната, вход в которую был не с главной, а с боковой лестницы. Комната была полутемная, стены были обиты красным деревом, портьеры тоже были темные. Не без волнения явился я на этот завтрак, где должен был выступить в качестве советского спеца по лесным делам, хотя я тогда еще очень плохо говорил по-английски. Кроме Красина и меня, присутствовали только упомянутые англичанин и канадец. Красин ни слова не знал по-английски, но говорил немного по-французски. Англичанин знал несколько слов по-французски, но язык его был довольно оригинальный: он ездил иногда поразвлечься в Париж и употреблял выражения, бывшие в ходу в веселых местах и казино. Канадец, наконец, хоть и говорил по-французски, но на каком-то особенном канадском диалекте, и понять его было очень трудно. Стол был богато сервирован, на нем красовалось внушительное количество вилок и ложек. Я все боялся, как бы чего-нибудь с ними не напутать и не дать основания нашим англичанам говорить о нас, как о дикарях. У нас было сомнение, будут ли нас обслуживать настоящие лакеи или переодетые агенты Интеллидженс Сервис.

Красин говорил мне шутя: "- Надо осмотреться, а то, пожалуй, эти агенты подложат нелегальную литературу под стул, и потом нам придется доказывать, что мы тут не при чем!"  Мы уселись за круглый стол и начали сразу же говорить о русском лесе, главным образом, о шпалах, ибо один из наших собеседников был комиссаром английского правительства по обеспечению железных дорог шпалами. Разговор шел по-французски и по-английски, причем англичанин, говоря о железных дорогах, перескакивал на карточную игру шмен де фер и рассказывал о своих похождениях во Франции. У меня был сумбур в голове, а Красин меня подталкивал и требовал, чтоб я поддерживал разговор. Нам сервировали жареную курицу с английским горошком. Будучи в напряженном состоянии и желая помочь Красину ответить соседу, я как-то неловко повернулся, и, к моему ужасу, вся моя порция курицы и горошка очутилась у меня на коленях. К счастью, там лежала салфетка. Мои собеседники были так поглощены разговором и едой, что ничего не заметили. Я сделал вид, что продолжаю есть остатки жареной картошки. Затем я связал под столом курицу в салфетку и тихонько положил ее под мой стул. 
     В течение трех дней после этого я все боялся, что в газете появится фотография курицы в салфетке, которую я, якобы, пытался унести с собой. Это не только было бы для меня позором, но и Чека, наверное, решила бы, что я сделал это нарочно, для вящего посрамления советской власти. Через несколько дней я обо всем этом рассказал Красину, а когда месяца через три я вернулся в Россию и явился в Совет Труда и Обороны, вся эта история была уже там известна, и все со смехом рассказывали друг другу, как Либерман ест курицу с горошком.

В Лондоне мне удалось создать первые три смешанных акционерных общества, в которых советское правительство имело 50% акций, и столько же имели английские лесные фирмы. Это была первая ласточка, так называемой, концессионной политики Советской России. Договора были подписаны наркомом Красиным, который был в Лондоне, хотя в тот момент еще не имелось официального одобрения Политбюро. По-видимому, Красин имел указания от Ленина по этому вопросу. Однако, подписывая, он лукаво посмотрел на меня и спросил:
- А меня за это не повесят?
Один из концессионных договоров был подписан норвежцем Притцем, который десятки лет занимался лесным промыслом на севере России. Человек очень консервативных взглядов, он раньше в одной из частных бесед заявил мне, что никогда не пойдет на компромисс с советской властью. «Я ни перед кем не сгибаюсь, - гордо добавил он, - и даже палка моя на десять сантиметров длиннее обычной, чтобы я всегда держался прямо». Но, подписав договор, он стал очень активно работать с Советской Россией и создал там позже еще ряд других дел, для него очень выгодных. Впоследствии, он оказался одним из друзей Квислинга и даже, по слухам, вошел в его правительство.

По возвращении в Москву я немедленно явился к Ленину в роли победителя с тремя договорами. Но Красин предварительно посоветовал мне не делать перевода этих контрактов на русский язык, заметив:
- Владимир Ильич читает хорошо по-английски. Вы можете избежать ряда неприятных вопросов о рабочем контроле, внутреннем устройстве предприятий и т. д., к которым другие члены Политбюро будут придираться.
Ленин отнесся к сделке очень одобрительно и предложил мне составить краткое изложение этих контрактов. Я спросил его, нужно ли дать это изложение по-русски.
- Оставьте по-английски, - сказал он, - я на заседании Политбюро буду переводить, и будет меньше дискуссий и задержек.
На следующий день секретарша Ленина, Фотиева, известила меня, что Политбюро одобрило контракты. А днем позже я получил записку официального характера, на бланке Совета Труда и Обороны, за подписью самого Ленина, следующего содержания:

«На ближайшем заседании Совета Труда и Обороны будет слушаться доклад о концессионной политике. Предложить тов. Либерману приготовить доклад в связи с его возвращением из-за границы».
На заседании СТО присутствовали все народные комиссары, входившие в этот Совет, а также и председатель ВЦСПС Томский. Председательствовал Ленин, который, как обычно, читал книгу. Он начал с вопроса: сколько минут дать докладчику? Ленин предложил: две минуты. Томский возражал и предлагал десять минут. Сошлись на трех. Все было решено чрезвычайно быстро. Меня поразило, однако, что Ленин, который, казалось, почти не слушал ни доклада, ни дебатов, включил в постановление СТО все доводы и аргументы, которые я излагал и на заседании, и в частном разговоре с ним.
Я был очень удивлен, что Ленин маневрировал в отношении своих ближайших сотрудников по Политбюро, тогда как нам казалось, что слово Ленина - закон для всех. Своими мыслями об этом я поделился с одним из наиболее близких сотрудников Ленина, Шотманом, когда он, в качестве секретаря президиума ВСНХ, приехал в Лондон. За стаканом виски в одном из фешенебельных ночных ресторанов я рассказал ему о непонятном для меня поведении Ленина, так как мне помнилось, что во время ссылки Ленина в Сибири, они с Шотманом жили вместе на одной квартире, и Ленин питал большую слабость к Шотману. Шотман многозначительно улыбнулся и сказал:
- Вы не знаете Ильича. Он все учитывает. В Политбюро боятся, как бы Красин ни провел контрабандно противокоммунистическую «ересь» в этих соглашениях с капиталистами - тем более, что меньшевик Либерман все это состряпал. Ильич же уверен, что при помощи этих соглашений о смешанных обществах Советы пробивают брешь в капиталистическом окружении, и потому он готов был обойти молчанием некоторые слабые стороны этих соглашений. Оттого, вероятно, он и не счел нужным переводить тексты на русский язык... И он добавил: "- Владимир Ильич всегда верен себе..."

Революционная диктатура и классовая юрисдикция создавали совершенно особую обстановку: пока власть тебя миловала или тобою не интересовалась, ты мог жить, дышать. Но в тот момент, когда благорасположение или безразличие власти переходило в гнев или хотя бы в подозрение, ты оказывался изолированным, зачумленным: твои друзья встречались с тобой только тайком, твои подчиненные с боязнью общались с тобой, твое начальство с презрением (а лучшие из них - с сожалением) смотрело на тебя. Все они боялись открыто обсуждать твое положение, словно ты был прокаженным. Человек в таких условиях предпочел бы скорее сидеть в одиночной камере, лишь бы не видеть этих презрительных или сочувственных взглядов, не чувствовать себя в моральной тюрьме, в которую превращалась вся его жизнь. Апеллировать к общественному мнению? Но его не было, а твое прямое начальство - независимо от своих симпатий - вынуждено было подчиняться тому мнению, которое создавалось «наверху» или в карательных учреждениях, ибо все направлялось по вертикали от Политбюро к комячейкам, и во всех этих организациях, в твоем отсутствии (если ты не был партийным человеком и не мог защищаться сам лично), устанавливалось отношение к тебе, изменить которое ты был бессилен.
С. И. Либерман: ДЕЛА и ЛЮДИ (На советской стройке) 1944 New York
http://www.geocities.com/svr_2000svr_us/liber/index.html
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments