jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

З.М.Лейкин ЭПИЗОДЫ ВОЕННЫХ ЛЕТ, часть 1.

Из записок деда. 1980


"Я не писатель, и на широкий круг читателей моих воспоминаний ни минуты не рассчитываю.
Толчком к этим воспоминаниям послужил такой эпизод. При оформлении пенсии "по возрасту" (так, мне кажется, звучит лучше, чем "по старости") девушка - инструктор райсобеса, оформлявшая мое дело, с легкомысленностью молодости, выбросила из моего трудового стажа годы службы в Советской Армии, на фронтах Великой Отечественной войны. Мотивировала она это отсутствием в трудовой книжке печати, которую забыли поставить в канцелярии института, где я работал, у двух соседних строчек записи:
7. 23 июля 1941 г. Освобожден от работы в связи с призывом в Красную Армию.
8. 30 октября 1945 г. Зачислен ассистентом кафедры в связи с демобилизацией из Советской Армии.
Вот, мол, разрыв в трудовой деятельности больше четырех лет, а печати - нет. Ушел я в армию и возвратился из нее в один и тот же институт, в которым проработал 35 лет.

Девушка доказывала, что и без годов службы в армии моего стажа достаточно для начисления предельной пенсии. Я же старался убедить ее, что дело совсем в другом: нельзя "выбрасывать" из жизни человека те годы, которые значат для него больше остальных им предыдущих и последующих. Эти годы и запомнились крепче других, если не целиком, то отдельными эпизодами, след которых и решил оставить на бумаге.
Будет ли кому от этого прок - судить не мне. Читающего эти эпизоды (если такой охотник найдется) прошу не судить строго за стилистику и другие погрешности - я не писатель, а это всего лишь наброски памяти о событиях 38-35 летней давности.

Наконец то мы поехали на фронт. В составе была теплушка для комсостава,но я и мл.лейтенант решили ехать с солдатами, чтобы лучше познакомиться с людьми, ибо б дороге разговор по душам завязывается легче. Рота заняла 4,5 теплушки, которые и были поделены между мной и вторым офицером на "зоны влияния". Я остался в теплушке, занятой химвзводом. В ней было 42 человека, и на двухярусных нарах было тесновато и без меня. Первую ночь я провел у печки в разговорах с двумя дневальными. Один оказался участником еще финской войны. А на утро я выбрал себе место на верхней наре у окошка. У офицеров было просторно и питание несколько лучше. Тут уместно сказать, что со дня погрузки офицеры снова были переведены на красноармейский паек,и "прелести" военторговской столовки остались в прошлом. Все же я решил, что мне надо быть с бойцами и это было правильно. Я им оказался нужен.

В эшелоне питание было двухразовым. Хлеб на весь день выдавали утром, а горячую пищу-в 12 и в 18 часов. По калорийности и объему в котелке совмещадось и первое и второе блюда - даже в супе ложка стояла торчком. Мне и тут сначала не повезло: мой кишечник, после трехнедельного поста, не смог справляться с такими концентрированными супами и меня выручали, запасенные ранее сухари с чаем. Пачку чая прислал начальник школы Ворошилов, когда узнал,'что со мной и почему я не переселился к офицерам.

Наблюдая в течение дня за поведением солдат, обнаружил, что большинство ест горячую пищу без хлеба. Я подумал, что суп такой густой, что им хлеб не нужен. Но солдаты постарше ели с хлебом, а молодые поглядывали на них с завистью. Загадка решалась просто: получив утром хлеб, молодые уминали его до горячего приварка и поэтому суп ели с хлебом "вприглядку". А пожилые -утром съедали один кусок, а оставшуюся пайку делили пополам: на обед и ужин. Пришлось организовать обмен опытом.
Еще я обратил внимание на то,с каким азартом наблюдали солдаты за разливом супа в котелки, на которых были их метки. И получить каждый должен был "свой" котелок. Некоторым казалось "в моем котелке меньше". Пришлось анулироватъ частную собственность на котелки, централизовать их хранение, путем подвеса их на гвоздики, вколоченные под потолком теплушки, а также централизовать их мытье после еды дневальными. Так было легче проверять состояние котелков. Раздача котелков с пищей производилась каждый раз в другой очередности, указанной мной. Так удалось изжить не только ажиотаж, но и излишнее внимание к роздаче пищи. Интересы солдат были переключены на более интелектуальные темы.

Запомнились мне несколько эпизодов, "героем" которых был солдат Анкилов, долговязый парень лет 23, до призыва служивший в военизированной охране, и,поэтому,считавший себя солдатом бывалым. Это не помешало ему сначала на какой то остановке продать с себя нижнее белье (это - на февральском морозе), а затем стащить из вещмешка соседа пайку хлеба и съесть ее. Старшина доложил мне о проступках Анкилова и я решил, что наказание должно быть безотлагательным и для него чувствительным. Поэтому не ожидая остановки, на которой мог бы получить санкцию начальника школы, я, будучи уверен, что получу ее позже, арестовал Анкилова строгим арестом на одни сутки. Проступок Анкилова стал известен всем в теплушке и все признали кару им заслуженной, некоторые даже считали, что он заслуживал большего.наказания. Я же посчитал, что отбывание наказания на глазах у товарищей усиливает его.
Анкилов был водворен на нижнюю нару, в наиболее прохладную ее часть, без права выхода оттуда (кроме крайне необходимых случаев), без горячего приварка (на хлебе и воде). К нему был приставлен часовой с винтовкой.

Сначала Анкилов не придал своему аресту особого значения, так как оставался со всеми, в том же вагоне. Но по мере приближения времени обеда он забеспекоился и начал спрашивать - действительно ли ему не дадут ничего,кроме хлеба и чая? Поверить в это,увы, пришлось - ни обеда, ни ужина он не получил, да еще на виду у всех. Одних суток оказалось достаточно: Анкилова как подменили. Вчерашний эгоист стремился стать хорошим товарищем. И вот, что он придумал. На одной станции ко мне обратилось несколько солдат с просьбой разрешить Анкилову добыть несколько котелков каши, выдаваемой населению в станционной столовой. Он мол хочет постараться для коллектива. Я понял, что не каша прельщала их, а желание проверить Анкилова, поэтому разрешил, но при условии, что с Анкиловым пойдут двое из ходатаев. Через четверть часа троица явилась с дюжиной котелков каши. Кашу поедали с тостами, посвященными чудесному преображению Анкилова. Это оказалось хорошим воспитывающим дополнением к аресту, и не только для виновного. Анкилов в дальнейшем стал нормальным хорошим парнем, ценящим доверие и дружбу товарищей.

Москву миновали, объехав ее по окружной дороге, и ночью прибыли в Калугу. Разгружались под налетом фашистской авиации, при вспышках выстрелов зенитных орудий и разрыва снарядов. Заканчивали разгрузку при свете загоревшегося от бомбежки здания. Нас быстро отвели от станции, а пустой состав убрали моментально.

В Калуге дня четыре приводились в порядок и готовились к пешему маршу, к рубежу Козельск - Сухиничи. Шли ночами, а на день маскировались в деревнях. После разгрома фашистов под Москвой их авиация еще была сильна.
Ночные переходы были очень утомительными. За ночь делали два-три привала, а остальное время шли. Утром выяснялось, что прошли всего 7-8 км. Курить в походе не разрешалось, так как временами в ночном небе над колонной войск или в стороне слышался гуд юнкерсов. Иногда в стороне взлетали ракеты, указывающие путь движения колонны, тогда из темного неба валились бомбы. Убивало и калечило людей и лошадей, разбивало машины и повозки. Слышались крики раненных людей и тоскливое ржание лошадей, выклики команд. Все, что мешало движению оттаскивали в сторону, в сугробы, раненных забирали на машины и повозки. Ни по гудящим самолетам, ни в сторону ракетчиков стрелять не разрешалось из опасения демаскировки колонны и увеличения потерь. Такие пробки на дороге сильно тормозили движение, а попытки объезжать их кончались тем, что из сугробов приходилось объезжающих вытаски¬вать обратно на дорогу. Все это происходило в полной темноте.

Привалы устраивались прямо на дороге, солдаты в полушубках и валенках ложились на снег, и я волновался не заснет ли кто и таким образом отстанет. Это отчасти исклучалось тем, что идущие следом спать не дадут. Так мы двигались четверо суток.
На пятые сутки наша школа прибыла в поселок Березического стеклозавода. Поселок состоял из нескольких домов барачного типа. Все квартиры были однотипны и состояли из помещения, разделенного перегородкой на переднюю - кухню и столовую и заднюю -спальню. Перегородка доходила до печи, образуя дверной проем из передней в заднюю часть. Площадь квартиры 20-22 кв. метра. В такие квартирешки пришлось размещать по 9-10 солдат. После расквартирования на улице остались я с офицером и два связных.

Оставалась только одна в которой были больная (простуженная), хозяйка, ее двадцатитрехлетняя дочь, тринадцатилетний сын и... коза. Молодая хозяйка, увидев, что нас только четверо, пригласила к ним. Мы не заставили себя долго упрашивать и разместились в передней половинке: солдаты на печке, а я и офицер на полу. Вскоре наступили короткие зимние сумерки, потом вечер, а фельдшерицы, которая должна поставиъ хозяйке банки, все нет- Я высказал предположение, что она так занята своими постояльцами, что ей не до медицинской практики, и предложил использовать на этот раз меня, если все необходимое есть на месте. На месте оказались банки, немного топленого масла и бензин (вместо спирта).

Дочь подготовила больную, и через минут пять после того, как банки были пришлепнуты (а ставлю я банки крепкие), хозяйка заявила, что дыхание полегчало". А через минут пятнадцать, когда дочь, проинструктированная мною, сняла дюжину закопченных банок, оттерла от копоти мать, та и вовсе готова была встать с постели. На утро хозяйка заявила, что здорова и пора заняться хозяйством (козой). Вот как подействовали армейские банки - враз подняли больную, которой до этого их ставили целую неделю.

Запомнился мне еще один эпизод на том же поселке. Размещая солдат, зашел в одну квартирешку и вижу: на середине комнатки на горшке сидит бутуз лет двух. Вид у него такой важный, что я сходу сказал: "Здравствуй,Виктор! И Вы, мамаша, здравствуйте!". А мамаша с удивлением спрашивает, как я узнал, что малыша звать Виктором. Объяснил ей, что выглядит ее сын на горшке победителем, а у греков победитель - Виктор. После такого диалога я получил от нее согласие разместить группу солдат -без дипломатической преамбулы, с которой приходилось начинать разговор с другими.

Майор привез приказ о расформировании дивизионной школы и возвращении солдат по своим частям. Для этого вся школа была собрана в большое село и в первую же ночь приступили к разбивке людского состава по полкам. В каждой колонне были и офицер или два из того же полка, которому вручали списки солдат и указывали где их полк находится. На это ушла добрая половина зимней ночи, проведенной на большой площади.
Перед роспуском построил и я сврй химвзвод. Прощаюсь и спрашиваю - какие остались ко мне претензии. Отвечают, что никаких, кроме благодарности. В общем хоре голосов мне четко послышался и голос Анкилова, стоявшего в первом ряду, а в глазах его что-то поблескивало. Вероятно, поблескивало и у меня. Пожелал я им хорошей и удачной службы, здоровья и - остался один. Только два дня назад на мне лежала забота о роте, вчера о взводе, а сейчас - ни о ком, только о себе самом. Ощущение было странным, непривычным.

Вместе с майором таких "безлюдных",как я,собралось в штабной избе человек шесть. Для чемоданов и вещмешков нам колхоз выделил лошадь с санями и повозочным, так что идти предстояле налегке. Рано утром, только отошли отдела, как поднялась пурга, ветер дул в лицо, и идти стало тяжело. Дорогу угадывала только лошадь (как хорошо, что нам ее дали!), а мы тащились за санями. Мне стало особенно тяжело, так как стекла очков все время покрывались изморозью от выдыхаемого пара и приходилось то и дело их снимать и протирать. А тут еще я начал чувствовать, что правым валенок натирает пятку, а стопу сводит так, будто валенок в стопе стал короче. Я отдавал себе отчет в том, что валенок не сразу вчера "скосоротился". И иду пешком тоже не первый день. Если учесть, что в походе мне не раз приходилось возвращаться в хвост роты для подбадривания отстающих, то и километров пройдено больше, чем солдатами. И отдыха на стоянках было поменьше, чем у них: пока всех не разместишь сам не присядешь-, а затем доклад начальству, и только приладится сушить валенки, а уже вызов к начальству на инструктаж - когда и куда двинемся дальше. Так что и мне и валенкам доставалось изрядно, но я ведь терпел и даже не замечал, что терплю. Почему же я "расчувствовался'' сегодня? Да ведь потому, ..что за мной нет солдат! А допустим, что они идут следом за мной... При этой мысли откуда то появились новые силы, я зашагал бодрее, повернул голову вбок, чтобы пар относило в сторону и не замораживало очки. Я даже отказался от предложения майора присесть на сани, и дошел до того села, в котором выяснилось:кому куда следовать дальше. Здесь я расслабился, переночевал на печи, отогрелся, а валенки просушились в печи, и утром добрался до химроты.

Село Некрасово. За ним лес, а за лесом наши передовые части. Там - бои. Подводя итоги всем нашим переходам и дневкам в селах, по пути к этому последнему нашему селу, я до психоза переживал благоприобретенную...вшивость. В бане за все это время мы побывали только в Калуге. А на дворе - середина марта. Кое как промучившись в этом селе ночь, я с первыми лучами солнца, выйдя из битком набитой избы, обнаружил, примыкающий к ней щелястый сарай, в котором стояла телега. Забравшись в сарай, сгреб под ноги остатки соломы, разделся догола и, несмотря на гулявший по сараю ветер,мартовский ветерок - с захваченными снежинками,— начал выколачивать о телегу белье и одежду, а затем ножом проскоблил все швы. Одевался на другой кучке соломы, куда перескочил с обработаннойподеждой. Всю операцию проделал в таком возбуждении, что только благодаря ему я не простудился. Я понимал,что такая операция не очень эффективна, но поскольку внутреннему врагу был нанесен огромный ущерб в живой силе, я наслаждался относительным покоем.

За ночь некоторые части из деревни ушли в другие и в лес, и в избе нас уже было со старшиной и писарем восемь человек -просто вольготно. На одной лавке старшина разложил даже кое-какие припасы в кульках и мешочках. Наступил вечер, на столе мерцала коптилочка,и в кругу ее неверного света офицеры вели беседу на неопределенную тему, старшина куда-то отлучился.
Вдруг, появляется писарь и, наклонившись к моему уху, прошептал, что в ветлазарете (ветеринар из химвзвода дившколы Шерстобитов с моей помощью,был к этому времени в лазарете) ему предложили конины: только что пристрелили молодую лошадь, сломавшую ногу.Посоветовавшись с остальными офицерами, велел писарю сходить за кониной, но мешок с ней оставить пока в сенях.

В избе хозяйничали пожилая женщина с двадцатипятилетней дочерью. И мне прдстояло выяснить, как они относятся к конине вообще, и дадут ли нам какую-нибудь посуду, чтобы сварить или пожарить свежайший ее кусок. Разговор завел издалека, чуть ли не с начала приручения человеком животных, ставших домашними. Среди них лошадь только упоминалась. Затем были перечислены достоинства каждого домашнего животного, полезные для человека. И только после этого началось сравнение чистоплотности животных и даже птиц с лошадью.
И когда сами хозяйки признали, что лошадь чище других - она не ест и не пьет того, чего пожирают свиньи, коровы и птицы, тогда я добавил (чтобы разрушить последние сомнения), что в лучшие сорта выдержанных копченых колбас обязательно добавляется конское мяса. Подводя обзору итог,я спросил, какую посуду могут они нам дать. И получили новехонький ведерный чугун с ослепительно белой эмалью внутри и сковороду диаметром, равным печному зеву. Часть мяса стали варить в чугуне, а из остального писарь наладился делать отбивные. Когда он посчитал нужным посолить конину я предупредил его, что конину солят немного больше, чем говядину. Он достал из мешков старшины полную горсть, и бросил в чугун.

Вскоре появился старшина и, ощупав свои припасы, возопил: «кто тут в сахар лазил?". После такого соления сахаром, содержимое чугуна пришлось выбросить и загрузить заново; к счастию,бифштексы еще не были „посолены". На этом репутация писаря на кулинарном фронте была бесславно погублена, под акомпанемент ворчания старшины и хохота остальных. Бифштексы получились отличные, и мы с удовольствием поглощали неожиданный доппаек. Немного нас смущало только то, что ни хозяйка, ни ее дочь, несмотря на наши уговоры, так к бифштексам и не притронулись.

Следующим утром я случайно узнал, что в соседнем селе Красный холм ,в 1,5 км от нашего, находится армейский дезотряд, и что там можно помыться в бане и продезинфецировать обмундирование. Сообщил об этом командиру химроты и попросил у него бойца. В дезотряде выяснилось, что единственным условием для обработки наших 62 человек является - доставить за полтора часа до прибытия людей воз сухих дров и затопить баню и дезокамеру. В роту мы возвращались такими счастливыми, что поднявшийся буран нам был нипочем. За день были найдены дрова и нагружены, выделены истопники, которые до рассвета должны были доставить дрова в Красный холм и затопить баню и дезокамеру. Вся рота ликовала в предвкушении банного удовольствия и избавления от "внутренних врагов", так как в селах нам больше, наверно, не жить, а кровом послужат шалаши и землянки.

Вдруг, к концу дня приходит в роту замначхима дивизии по снабжению с указанием от начхима - перевести роту в лес... Разорвись мина над нашими головами - не было бы большего огорчения. Часа два ушло на объяснение почему нас гробит это указание и на выяснение - является ли оно приказом свыше, а если нет, то можно ли на пару часов отсрочить его, пригласив самого начхима в баню. Говорили о том, как после бани поднимется моральный дух солдат и офицеров, избавленных от нательного врага.
Кончилось дело тем, что мы все таки уговорили его вернуться к начхиму с нашим приглашением и вместе с ним притти в баню.
Не теряя времени, раньше намеченного,отправились всей ротой в Красный холм. А уж с каким азартом мылись, терлись, брились и тому подобное - передать трудно. Полушубки и ушанки обрабатывались сольвентом, т.к. обработке в дезокамерах они не подлежали. Я же не заметил, в азарте, что ушанка с обмундированием попала в камеру, и она там так села, что на голову натянуть ее было нельзя.

В память о банной эпопее я некоторое время ходил в подшлемнике, сложенном на манер финской лыжной шапочки. Но за такое возрождение - телом и духом - я был согласен и на большую жертву.
Замначхима пришел к нам в „Красный холм" к концун эпопеи, сам с удовольствием „возродился", и потом только рассказал, что перевод роты в лес был инициативой самого начхима,и что он согласился на отсрочку перевода, посчитав баню уважительной причиной. Сердечно поблагодарив командира и команду дезопункта, в приподнятом настроении, рота, воспользовавшись прикрытием бурана и низкой облачностью, перебазировалась в лес.
И началась настоящая фронтовая житуха - в палатках и шала¬шах, землянках, под аккомпанемент недалекой артиллерийской канонады, и разрывов мин, которыми враг осыпал время от времени наш лес.

В ясные дни, во избежание демаскировки дымом, костров разводить не разрешалось, и питаться приходилось всухомятку, без горячей пищи, заедая снегом; ни реки, ни ручья поблизости не было. К счастью,таких дней было мало, пребладали пасмурные, нелетные, когда можно было на кострах чаек скипятить из снега и горячей пищей согреться. К концу недели лесного быта пришлось мне вспомнить об остатках моей марганцовки. Слабый ее раствор помог тем офицерам, у которых от снеговой воды расслабился кишечник. На этом мои запасы чудодейственной марганцовки иссякли.

Зима 1942 на Западном фронте в основном проходила в оборонительных боях, но и в них люди выходили из строя и части нуждались в погашении. В стрелковые части привлекались солдаты из других подразделений дивизии, в том числе и из полковых химвзво-дов. В целях сохранения личного состава химических рот армейское командование, в апреле 1942, приказало отвести все химроты армии, и сосредоточить их в селе, отстоявшем от передовой на 45 км.
Помню наше передвижение к этому селу (название его забылось). В роте были две повозки, и тащить их по мерзлым кочкам дороги лошадям было очень трудно. Одного коня, особенно старательного, шедшего в паре с поленивавшимся, мы подкармливали хлебом из последней буханки. Но и хлеба и коня хватило только до околицы села. Тут он пал. И это было только началом того, что нам пришлось испытать в этом селе.

Из восьми собранных рот составили батальон, командиром стал один из командиров рот. Потекла жизнь прифронтового тыла. Время года такое, что помочь колхозу не в чем. В ротах проводились занятия по специальности, строевые и т.п.
А со снабжением дело было плохо, что напомнило мне бывшую дивизионную школу. Здесь тоже каждая рота должна оыла снабжаться из своей дивизии, оставшейся на передовой. Служба тыла армии централизованного снабжения батальона не организовала, а дивизиям хватало забот на передовой своих с избытком. Начхимы остались в штабах дивизий и о положении, в котором очутились их роты в этом селе представления не имели. А тут еще началась такая весенняя распутица, что и в соседнее село можно было пройти только по колено в грязи.

Зимними дорогами, расчищенными и потому хорошо видимыми с воздуха благодаря снеговым валам с обоих сторон дороги, шофера пользоваться опасались, так как часты были нападения на них вражеских самолетов. Поэтому зимники проторились сначала санями, а потом машинами вдоль лесочков и рощ, куда было легко укрыться от самолета. В распутицу эти грунтовые дороги раскисли. Проезжими они оставались только на тех участках, где под глубокой колеёй земля еще не оттаяла. Колеи были такой глубины, что от диферов грязь раздавалась в стороны,как от киля лодки. Из одной колеи в другую машины могли попадать только в тех местах, где раньше образовались выезды, на подобие стрелок на путях.

В этих условиях солдаты и офицеры сводного батальона оказались вскоре в таком положении, когда разговоры и мысли вращались вокруг одной темы - где бы что-нибудь добыть съестного. Ближайшие колхозы отрывали от себя небольшие крохи продуктов, но для батальона из восьми рот, а в каждой по семь десятков ртов - этого явно не хватало.

Я с Хмельницким были определены в избу колхозного бригадира на постой. У него были жена и двое ребят. За деньги мы у хозяйки получали литр молока в день на двоих. А днем, когда возвращался бригадир, нас приглашали к столу, на который ставилась сковорода картофеля, сваренного в мундирах, облупленного и подсушенного в печи до корочки. Картошку обмакивали в кучку насыпанной на столу соли и ели не торопясь, соблюдая приличие. Чаще всего для меня и Хмельницкого поллитра молока и несколько картофелин были дневным рационом.

Не лучше обстояло дело и с куревом, к которому при нехватке еды обращаешься чаще. Иногда бригадир появлялся с многозначительной улыбочкой и спрашивал не все ли газеты мы искурили. Это означало, что он где то раздобыл щепотку махорки и принес, чтобы разделить ее на три цыгарки. Курили мы с чувством и неспеша, стараясь оставить бычок назавтра.

Приближался май месяц, а мы все еще были в зимнем обмундировании. Командир ротн попросил меня добраться на пароконной бричке до тыла дивизии и привезти оттуда,что удастся. Отощавшие кони протащили бричку со мной и повозочным на 3-3,5 км. от села пока одно из передних колес не угодило в яму, скрытую грязью. Кони не в состоянии были вытащить пустую бричку. Пришлось их выпрячь и пустить, на проглянувшую зелень,в поле. А сами, промучившись до вечера в тщетных попытках вытащить бричку, залезли в нее и, укрывшись от начавшегося дождя брезентом, заночевали. Утром нам удалось бричку вытащить, привести лошадей и возвратиться в село. На большее ни мы, ни лошади не были способны.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments