jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Натан Моисеевич Гимельфарб. из "Записок опального директора", часть 3

Поначалу мы с новым директором работали дружно. Как и Варакин, он старался не перегружать себя работой и полностью передоверил мне производство. Юрий Николаевич больше занимался благоустройством территории, общественными организациями, художественной самодеятельностью и часто выезжал по разным вопросам в городские и областные партийные и советские органы.

Однако со временем я стал замечать его тесную связь с заведующим скотоприёмной базой, что навлекло на мысль о возможных злоупотреблениях при приёмке скота и косвенном участии в этом директора. На комбинате всё продолжались многочисленные проверки, шло следствие по недостаче консервов и нужно было исключить всякую возможность крупных хищений или недостач. Выявление таких правонарушений привело бы к новым судебным процессам, в которые были бы вовлечены не только непосредственные виновники, но и руководители комбината, в том числе и я.

Заведующим скотобазой работал Ефим Лернер, в прошлом управляющий Шкловской районной конторой “Заготскот”, который считался непревзойдённым специалистом по определению упитанности скота. Ему не требовалось ощупывать животных для определения наличия жировых отложений в определённых местах, предусмотренных стандартом, как это делали другие приёмщики. Достаточно было одного беглого взгляда Фимы, чтобы отнести животное к той или иной категории упитанности. Всем было известно, что Лернер в этом практически не ошибался и поэтому с ним никто не спорил. Разница же в стоимости одной головы скота смежной упитанности составляла 200-250 рублей, которые конторы “Заготскот” выплачивали наличными при закупке его у населения. Отсюда не сложно было догадаться какие большие возможности для злоупотреблений были у заведующего скотобазой и приёмщиков районных пунктов.

Пришлось предупредить Лернера об опасности, которой он подвергает себя и в которую может вовлечь директора и меня. При этом я недвусмысленно дал ему понять, что при определении степени ответственности на нас с ним возложат львиную долю вины с учётом нашего еврейского происхождения. Фима, вроде, понял меня правильно, поблагодарил за предупреждение и заверил, что сделает всё необходимое, чтобы не было оснований для беспокойства по этому поводу.

Что конкретно было сделано Лернером мне узнать не удалось, но в скором я почувствовал реакцию директора на этот разговор и заметил изменения в отношениях с Доброшинским. Его как будто подменили. Он пересмотрел распределение служебных обязанностей между ним и его заместителями, взял на себя непосредственное руководство работой скотобазы и холодильника. Кроме того он потребовал моих ежедневных отчётов о работе производства, стал вмешиваться в решение вопросов, относящихся к функциям главного инженера и в ряде случаев даже отменял мои распоряжения. У меня не было сомнения, что всё это было результатом предупреждения, сделанного мною Лернеру. То ли он рассказал об этом директору, то ли, что более вероятно, Фима прекратил сделки и комбинации при приёмке скота, что Доброшинский почувствовал на собственном кармане.

Напряжение достигло предела и, когда работать в такой обстановке стало просто невозможно, я принял решение уйти с комбината, или, по крайней мере, освободиться от исполнения обязанностей главного инженера. Разговор на эту тему с директором я отложил в связи с моей поездкой в Москву, куда был вызван на совещание к министру по вопросам капитального строительства и реконструкции предприятий отрасли.

Особенные трудности тогда были с обеспечением консервного производства необходимым количеством мяса, освобождённого от костей и сухожилий. Эту трудную физическую работу, требующую высокой квалификации и определённого опыта, выполняли обвальщики, которые проходили годичную подготовку в профтехучилище. Их всегда не хватало. Из-за отсутствия рабочих этой дефицитной специальности, нередко срывались планы и в колбасном производстве, где выполнялась аналогичная работа по подготовке мяса. Анечке удавалось как-то решать эту проблему и обеспечивать цех достаточными запасами сырья. Со многими обвальщиками у неё сложились не только хорошие производственные, но и прочные дружеские отношения. Такими они стали с бригадиром сырьевого отделения Василием Шебеко, который затем следовал за нами при переводе на другие предприятия, и молодым обвальщиком Иосифом Мигурским, с которым мы позднее встретились в Могилёве, где он с нашей помощью прошёл путь от рабочего до директора крупного предприятия.

...звонила Анечка и просила передать, что получено письмо из прокуратуры республики о снятии с меня обвинения и прекращении дела. Это была самая желанная новость, о которой я мог только мечтать. Честно говоря, мне не верилось, что такое возможно. Я не представлял себе подобного исхода следствия, которое длилось полтора года и носило явно целенаправленный тенденциозный характер. Этого не скрывал и следователь Сокольчик, который неоднократно обещал мне покончить с засильем евреев на комбинате. Не владея своими эмоциями, я ворвался в кабинет Очкина и стал обнимать и целовать его, как близкого родственника или давнего друга. Он тепло поздравил меня с победой справедливости и рассказал об участии бывшего министра Кузьминых в спасении меня от казалось бы неминуемой тюрьмы. Он неоднократно обращался по моему делу в ЦК КПБ и даже в ЦК КПСС с заверениями в моей честности и просил прекратить уголовное преследование. По его указанию была проведена тщательная ревизия, которая подтвердила, что недостача консервов являлась плодом запущенного учёта, а не организованного хищения, что вменялось мне в вину. Вот оказывается что помешало тогда Сокольчику взять меня под стражу и что вынудило его, наконец, прекратить уголовное дело. Вечером того же дня я пригласил Очкина в ресторан, где мы отметили самое радостное событие за все годы моей работы на Оршанском комбинате. Считая, что мне не следует больше испытывать судьбу на предприятии, где руководители долго не задерживаются и из которого, как правило, попадают на скамью подсудимых, Очкин обещал помочь с переездом в другой город и предоставлении работы на другом комбинате.

Директор хорошо понимал, что даже в должности главного технолога я буду работать в том же ритме и стиле, и ему не придётся опасаться невыполнения планов производства или выпуска некачественной продукции. Может быть такой вариант теперь его даже больше устраивал с точки зрения освобождения от помех, создаваемых мною для его вольготной жизни. Он обещал мне полную самостоятельность и невмешательство в работу производственных цехов и всемерную поддержку в решении возникающих проблем. Когда я заявил о моём твёрдом решении уйти с комбината, как только мне будет предложена другая работа, Юрий Николаевич велел забыть об этих моих намерениях, предупредив, что без неприятностей я отсюда не уйду. Он посоветовал не забывать о развернувшейся в стране антиеврейской компании в связи с только начинавшимся в то время «Делом врачей». На лице Доброшинского появились искорки открытой злобы и я понял, что в его намёках и угрозах нет ни капли шутки. Вспомнил о недавнем сообщении в газете «Правда» об аресте в Москве виднейших профессоров Кремлёвской больницы, якобы повинных в смерти ряда руководителей партии и правительства. По фамилиям арестованных можно было без труда догадаться об их еврейском происхождении. Вслед за этим во всех газетах печатались требования «широкой общественности» о расправе над врачами-убийцами и публичной их казни на глазах у честных советских людей. В такой обстановке вступать в открытое противоборство с директором было опасно и я согласился остаться в должности главного технолога.

Обстановка всё более накалялась и можно было в любой день ожидать массовых антиеврейских акций. В такой ситуации любой проступок или допущенная ошибка в работе могли быть использованы для привлечения к самой строгой, в том числе и уголовной ответственности.
В это время ещё продолжалось следствие по недостаче мясопродуктов на холодильнике и в качестве эксперта-технолога на комбинат прибыл начальник производственно-технического отдела «Белглавмясо» Кравчук. Это был опытный и грамотный инженер, который мог бы стать крупным руководителем промышленности, если бы не лень и пристрастие к водке. Об этом его недостатке я знал по совместной работе, когда комбинат был ещё в подчинении “Мясомолпрома” Белоруссии.

Кравчук хорошо ко мне относился и во многом помогал в первый год работы в Орше. Я поделился с ним своей бедой и просил оказать влияние на директора, чтобы он дал согласие на мой перевод. Алексей Николаевич охотно согласился помочь мне при условии, что я подготовлю вместо него заключение технологической экспертизы по недостаче на холодильнике, которое он «подкорректирует» и подпишет. Наш «сговор» сохранялся в глубокой тайне и, когда через две недели я положил ему на стол моё сочинение, он остался очень доволен.

Перед отъездом из Орши Кравчук зашёл попрощаться с Доброшинским, с которым был в хороших отношениях, а мне велел в это время посидеть в своём кабинете, откуда легко прослушивались разговоры в директорском кабинете из-за отверстия в смежной стене.
На следующий день директор предложил мне командировку в Москву для решения ряда производственных вопросов и заодно сказал, что не будет больше возражать против моего перевода на другое предприятие. Очкин был удивлён, что казавшаяся неразрешимой проблема моего освобождения от работы на Оршанском комбинате, вдруг так внезапно решилась сама собой. Он провёл предварительный разговор в Управлении кадров министерства и предложил должность главного инженера Паневежского мясоконсервного комбината в Литве.

Не скажу, чтобы это предложение мне очень понравилось. Было хорошо известно о разгуле национализма в Прибалтийских республиках и имевших там место гонениях не только над евреями, а даже над русскими, но отказываться было опасно, ибо я мог лишиться единственной возможности уехать невредимым из Орши. Мне бы очень хотелось остаться в Белоруссии, где ко мне хорошо относились раньше и в «Белглавмясо», и в министерстве, и где соглашались предоставить другую работу, но выбирать не приходилось. При мне состоялся разговор с заместителем министра мясомолочной промышленности Литвы Мураускасом, который дал предварительное согласие на мой приезд.На следующий день я положил Доброшинскому на стол приказ об освобождении меня с должности главного технолога и отзыве в распоряжение министерства.

Материальных ценностей за мной не числилось и в тот же день я получил на руки трудовую книжку с желанной записью. Мне всё ещё не верилось, что ничто не помешает моему отъезду из Орши и я второпях стал готовиться к нему. Весть о моём уходе с комбината произвела эффект разорвавшейся бомбы и вызвала недоумение не только инженерно-технического состава, но и рабочих. Группа работников обратилась в горком партии, где этот вопрос решили рассмотреть на закрытом партсобрании. Всё это заставило сильно поволноваться. Пришлось переговорить до собрания со многими моими друзьями и доброжелателями, чтобы голосование на собрании прошло в мою пользу.

Вильнюс не был похож ни на один из городов Советского Союза, в которых мне довелось побывать до сих пор.Когда я попытался обратиться к первому встречному с просьбой показать дорогу в министерство, он, ответив, что по-русски не понимает и отвернулся от меня. Только с помощью милиционера удалось найти нужный адрес.Из гостиницы, куда я с трудом устроился на одну ночь, я позвонил в Минск Перетицкому и попросил его договориться с союзным министерством о возможности моего направления в Белоруссию. Он обещал немедленно переговорить с Москвой, но предложил в любом случае заехать на обратном пути к нему. Как я и ожидал, на следующий день я получил желанное письмо о невозможности моего использования в должности главного инженера Поневежского мясоконсервного комбината в настоящее время.Первым же рейсовым автобусом я отправился в столицу Белоруссии

Перетицкий принял меня очень тепло. Он подробно расспрашивал о семье и детях, о положении на Оршанском комбинате. Я узнал грустную историю о неудачных попытках назначения Уткина на должность инспектора по качеству товаров и на другие рядовые неноменклатурные должностеи. Везде ему в работе отказали из-за строгого запрета партийных органов. Чтобы не дать семье талантливого инженера умереть от голода, он, Перетицкий, взял на себя ответственность назначить его мастером транспортного участка маленького мясокомбината в Слониме, Гродненской области. Он признал, что по требованию парторганов был вынужден освободить от занимаемых должностей ряд хороших директоров-евреев, на некоторых из них завели уголовные дела.

Перетицкий предложил мне должность главного инженера Молодечненского мясокомбината, где в этом году должно было начаться строительство нового комбината. Он считал, что после только закончившегося судебного процесса, в ближайшие несколько лет там ожидается некоторое затишье, и мне удастся благополучно поработать до окончания строительства, а как только введут в эксплуатацию новый комбинат, он представит мне работу в Минске или другом месте по моему выбору.

Для входа в здание обкома надо было предъявить постовому милиционеру партбилет и получить согласие на приём от соответствующего партийного руководителя. После одобрения моего назначения первым секретарём обкома, посещение секретаря горкома партии уже смахивало на визит вежливости. Тем не менее он должен был состояться и Перетицкий скомандовал водителю следовать в горком. Вопреки нашим ожиданиям здесь мне был учинён настоящий экзамен, который больше походил на допрос, чем на проверку моего соответствия предложенной должности. Первый этап беседы прошёл в промышленном отделе, где были подвергнуты тщательной проверке сведения из листка по учёту кадров и автобиографии. Особое внимание было уделено моему социальному происхождению и периоду работы на Оршанском мясоконсервном комбинате. Дотошный инструктор никак не мог понять, что заставило меня поменять самое крупное и технически оснащённое предприятие республики на маленькую и примитивную хладобойню

Молодечненская хладобойня выглядела убого и примитивно. Она состояла из двух небольших зданий, в которых производилась первичная обработка скота и выработка небольшого ассортимента колбасных изделий. Большинство производственных операций выполнялись вручную, что требовало больших физических усилий и давало низкую производительность труда. Слабая техническая оснащённость и отсутствие нужных санитарно-технических устройств придавали производству непривлекательный вид и требовалось много усилий для поддержания минимально необходимого порядка и чистоты.
Вся территория предприятия не превышала полутора гектар и её можно было легко обойти за пятнадцать минут. Большая её часть была немощённой и неасфальтированной, в осенне-зимний период по ней можно было пройти только в резиновых сапогах. Несмотря на небольшую производственную мощность, предприятие обязано было принять от колхозов и совхозов всё количество скота, которое требовалось для выполнения месячных и квартальных планов заготовок мяса. При этом редко удавалось договориться о равномерной сдаче скота по определённым дням месяца. В конце отчётного периода у ворот комбината скапливалось огромное количество крупного рогатого скота и свиней, которое невозможно было своевременно переработать. Животные стояли по несколько дней под открытым небом без корма, что приводило к потере веса и снижению упитанности.

Если комбинат отказывался принять скот, прибывший сверх плана и графика, директор привлекался к строгой ответственности. Партийные и советские органы во всех таких случаях защищали только интересы колхозов и совхозов. Не было никакого смысла направлять иски и претензии в арбитражные или судебные органы, так как решения ими принимались не согласно действовавших законов, положений и инструкций, а в соответствии с указаниями обкома или райкома партии. Такое “телефонное право” действовало долгие годы и касалось оно не только арбитражных споров, но и судебных решений по большинству гражданских и уголовных дел. Если на комбинате скапливалось много скота, рабочих принуждали работать в сверхурочное время и в выходные дни, что вызывало их недовольство и возмущение. Когда в конце первого квартала, через полтора месяца после смены руководства, у ворот комбината скопилось много скота, поступившего сверх согласованного графика, и директор распорядился принимать только дневную норму, прибыл инструктор обкома, который от имени областного руководства потребовал немедленно принять весь скот и предупредил, что при повторном подобном “самовольстве” вопрос будет вынесен на бюро обкома.

Указание высокого начальства было выполнено, но в результате длительной передержки животных на морозе и без корма был допущен падёж нескольких голов крупного рогатого скота и на директора было заведено уголовное дело. На сей раз всё для него обошлось благополучно. Сработало “телефонное право”, по звонку из обкома дело было прекращено, но Блажевич побоялся оставаться больше директором и подал заявление об освобождении от занимаемой должности. Его не стали ни принуждать, ни уговаривать и на этом его служебная карьера закончилась. В апреле ему вернули его прежнюю должность старшего ветврача, а на комбинат прибыл новый директор Жулего, который до этого работал в той же должности в Гродно. Тогда широко практиковались переводы руководителей с одного предприятия на другое, когда над ними нависала опасность уголовной ответственности на прежней работе. Их таким образом спасали от суда за допущение хищений и недостач мясной продукции. Чаще всего это касалось директоров мясокомбинатов, которые подолгу на одном месте не засиживались. Таким образом Министерство пыталось сохранить кадры руководящих работников.

У Жулеги это был первый перевод в мясной промышленности. До этого он работал заведующим “Горкоммунхоза” и был выдвинут на должность директора мясокомбината горкомом партии после привлечения к уголовной ответственности предыдущего руководителя. У него не было специального образования и опыта работы в мясной отрасли, но он был дисциплинированным коммунистом и послушно выполнял волю партийных органов. Новый директор во многом был похож на Полякова - первого директора, которого я встретил на своём служебном пути в промышленности. Он был добрым и отзывчивым человеком, но беспринципным и бездарным руководителем. Занимался, в основном, озеленением и благоустройством территории, ремонтом фасадов, в чём знал толк, а управление производством и многие чисто директорские функции полностью возложил на меня.

Дружевский оказался очень способным инженером и мы с ним разработали несколько оригинальных устройств по механизации ручного труда. Для их внедрения была образована группа смекалистых рабочих во главе с мастером механической мастерской Авсюкевичем, которая занималась изготовлением, монтажом и наладкой предложенных технических решений. Такой творческий союз инженеров и рабочих оказался очень эффективным и за короткий срок удалось механизировать многие трудоёмкие операции. Особенно запомнился восторг рабочих, когда была внедрена самодельная машина для механической съёмки шкур. Она позволила высвободить несколько человек, которые до этого выполняли эту тяжёлую работу вручную. Подобные машины тогда уже выпускались заводами “Минпищемаша”, но они требовали больших производственных площадей и поэтому не могли быть использованы на малых предприятиях.

Несколько других подобных устройств позволили заметно повысить производительность труда и увеличить объём производимой продукции. Наряду с этим было внедрено ряд наших предложений по улучшению организации труда в результате чего стали стабильно выполняться производственные планы. Это позволило повысить зарплату работникам за счёт выплаты премиальных, что положительно сказалось на настрое и моральном климате в коллективе.

Строительство нового комбината началось летом и шло высокими темпами. Еженедельно проводились строительные планёрки с участием заместителей министров мясной и молочной промышленности и строительства, а также секретаря обкома по промышленности. На них устанавливались задания подрядным и субподрядным организациям и строго контролировалось их выполнение. Присутствие на них управляющего облстройтреста, руководителей строительных и монтажных организаций, участвующих в стройке, директора и главного инженера мясокомбината было обязательным. Особенно активная роль в них принадлежала заместителю министра мясомолочной промышленности республики Горелику. Он приезжал за несколько часов до планёрки, детально разбирался в состоянии дел на объекте и выполнении доведенных заданий. Это позволяло ему быть постоянно в курсе всех дел и давать принципиальную оценку положению на стройке.За первые шесть месяцев ход строительства мясокомбината дважды рассматривался на заседаниях бюро обкома партии.

В обязанности заказчика входило своевременная передача монтажникам предусмотренного проектом оборудования, обеспечение их кабельной продукцией и другими материалами, решение всех вопросов проектно-технической документации. Этим и приходилось заниматься мне на стройке. Решать эти вопросы было довольно сложно. Машиностроительные заводы не отгружали оборудование в установленные сроки, многие материалы и, особенно кабельная продукция, были весьма дефицитными в то время, в проектной документации было много неувязок. Приходилось выезжать в командировки, готовить и отправлять много писем и телеграмм, убеждать и уговаривать поставщиков, жаловаться в различные инстанции. Хоть работа эта была не из приятных и отнимала много времени, я добросовестно её выполнял, ибо понимал как она важна для ускорения строительства нового комбината. Часто навещал проектные организации. Там я легко находил общий язык со специалистами, и они довольно быстро и оперативно рассматривали и решали все претензии к разработанной ими документации. Удалось также внести ряд существенных изменений в проект, направленных на улучшение санитарно-технического состояния предприятия и механизацию производственных процессов.

Единственное, чего я не умел и так и не научился делать, это задабривать различные организации и отдельных работников продукцией мясокомбината. А без этого тогда нельзя было решить практически ни один вопрос. Как только удовлетворялась очередная просьба пищевого предприятия, от него требовали ответных “услуг”. Мясные продукты, особенно колбасные изделия и копчённости, были в то время дефицитными, их не всегда можно было купить свободно в магазинах, и за помощь в их приобретении можно было ускорить решение любого вопроса. Эта работа была мне не по душе, но когда без неё было не обойтись, за дело охотно брался Жулего, знающий в этом толк. Как бы там ни было, все вопросы заказчика решались своевременно и у строителей не было оснований на нас жаловаться. Стройка шла довольно успешно и по инициативе Горелика были приняты совместные обязательства строителей и заказчика по досрочному вводу в эксплуатацию мясокомбината.

Предприятие стабильно выполняло планы производства и поставок продукции, фонды зароботной платы позволяли систематически выплачивать премиальные, сложился довольно дружный коллектив работников. С директором у меня были вполне хорошие отношения. В дела производства он старался не вмешиваться и решал чисто директорские вопросы. Такое распределение обязанностей меня вполне устраивало, так как с некоторыми из них, такими, например, как выполнение заказов обкома и горкома на поставку продукции, я определённо не справился бы. Умел Жулего наладить отношения со снабженческими и другими организациями, где решались вопросы поставок сырья и материалов для производственных и хозяйственных нужд предприятия. В этом у него были свои секреты, с которыми он ни с кем не делился. Я, конечно, догадывался какими методами пользовался директор, но большого интереса не проявлял и делал вид, что меня это не очень интересует. Жулего вполне устраивал партийные и советские органы города и области, поэтому к нему, а, следовательно, к предприятию, было вполне сносное отношение. Нас теперь не беспокоили частыми проверками и ограничивались только плановыми ревизиями, результаты которых большой тревоги не вызывали.

Моё настроение испортилось в день приезда в Молодечно, когда прочитал прибывшую на мой домашний адрес телеграмму прокурора Орши Рогольского, требовавшего моей явки для допроса в качестве свидетеля по делу о недостаче продукции на холодильнике. Напрасно я считал, что дело это давно закрыто на основании технологической экспертизы, выполненной Кравчуком. Свою беседу он начал с извинения за вызов на допрос и объяснения причин вынудивших его это сделать. Среди них было откровенное признание вмешательства партийных органов, требующих закончить следствие и передать дело в суд. Он допросил меня по всей форме и добросовестно записал мои ответы на поставленные вопросы. Они шли в унисон с известным мне заключением Кравчука, обосновавшем возможность списания имевших место потерь путём применения действующих норм естественной убыли. Я также пояснил прокурору, что руководство работой холодильника принял на себя директор и поэтому за работу этого цеха я не отвечал. Прочитав написанный Рогольским протокол допроса, я пришел к выводу, что мои ответы изложены верно и прокурор не имел желания воспользоваться ими для поиска оснований привлечь меня к ответственности. Одновременно я тогда понял, что партийные органы ничего не забывают и с ними лучше не вступать в противоборство. Их требование о привлечении меня к уголовной ответственности по делу о недостаче на холодильнике безусловно было связано с моей неудавшейся попыткой взять под защиту незаконно уволенного Уткина. Я также ещё раз убедился в том, что даже в то трудное время партийной диктатуры, в органах прокуратуры встречались высоко порядочные и честные люди, для которых соблюдение закона было важнее любого диктата.

Производство работало успешно и, начиная с первого квартала 1954-го года, комбинат стал постоянным участником отраслевого соревнования. Победителям тогда присуждали денежные премии. Их размер зависел от объёмов производства и численности работников. Суммы денежного вознаграждения были небольшими и существенного материального значения не имели. Однако за места победителей соревнования боролись большинство мясокомбинатов и победа в нём была очень престижной. Предприятий в мясной промышленности Белоруссии было больше двадцати, а призовых мест не более пяти. В первую очередь на премии претендовали крупные предприятия, а такие мелкие, как Молодечненская хладобойня, их получали очень редко. Поэтому сообщение о присуждении республиканской премии (впервые за время существования комбината) было воспринято в коллективе с большой радостью.

Теперь я большую часть времени проводил на стройке. К концу года предстояло ввести в эксплуатацию пусковой комплекс колбасного цеха и холодильника. Работа шла в две смены. Во вторую смену на помощь строителям приходили работать рабочие и служащие действующих цехов. К этому их никто не принуждал, и делали они это добровольно. Управляющий стройтрестом Пастушенко, который теперь начинал свой рабочий день с объекта №1, как он называл строительство мясокомбината, как-то сказал, что не помнит другой такой стройки, где “заказчик” так много и полезно помогал “подрядчику”. Во многом помогал обком партии. По звонкам Притыцкого комбинату первоочередно отпускались стройматериалы с заводов стройиндустрии, по его письмам и телеграммам отгружалась кабельная продукция и оборудование. Общими усилиями строительство первой очереди мясокомбината было закончено в намеченный срок.
В предновогодний день в новом колбасном цехе шла пробная выработка продукции. Государственная приёмочная комиссия приняла пусковой комплекс с оценкой “хорошо”.

... с учётом принятого в те годы курса на ускоренное развитие птицеводства, как наиболее скороспелой отрасли животноводства, был создан третий главк - “Белптицепром”, которому подчинили птицекомбинаты республики. Начальником его стал Карпенко - бывший секретарь Оршанского горкома партии. Тот самый , который так настойчиво выдвигал меня на должность главного инженера в Орше, а затем, затаив зло за выступление в защиту Уткина, требовал от прокурора Рогольского привлечь меня к уголовной ответственности. Можно понять моё удивление телефонному звонку Карпенко, предложившего мне должность своего первого заместителя и главного инженера. Он затем пригласил меня в Минск для серьёзных переговоров по этому вопросу.

Он принял меня очень дружелюбно, пообещал создать необходимые условия для работы, а также выделить квартиру в строящемся ведомственном доме “Мясомолпрома” в центре города. Договорились, что он будет согласовывать вопрос о моём назначении в министерстве и в ЦК партии, и сообщит мне результаты в течении месяца. Не сомневаясь в положительном решении, Александр Иванович велел готовиться к отъезду из Молодечно. Больше всех о моём выдвижении сожалел Жулего. Он поначалу даже собирался помешать этому с помощью обкома партии, но затем передумал и заявил, что не станет помехой в моём служебном росте. Я посоветовал ему назначить главным инженером Дружевского. Более месяца шло согласование моей кандидатуры. Как потом рассказывал мне Карпенко, было получено согласие министерства, горкома и обкома, а в ЦК партии, после неоднократного рассмотрения, посоветовали подбирать на такие должности национальные кадры. Он заверил меня, что сделал всё возможное и был дважды на приёме у секретаря ЦК, но так и не получил одобрения. Александр Иванович предложил мне должность начальника производственно-технического отдела, на что согласия ЦК не требуется, но я отказался, поблагодарив его за доверие.

На должность главного инженера “Белптицепрома” вскоре был выдвинут уже немолодой инженер Шевченко, ничем ранее не отличившийся и не проявивший себя в промышленности. Карпенко так и не нашёл с ним “общий язык”, и через некоторое время его перевели на Брестский мясокомбинат, где он работал главным инженером до пенсии. Было очень обидно, и я тяжело перенёс очередную пощёчину “родной” партии. Нечестно обошлась она со мной и на этот раз. Я к ней был всей душой и так страстно пропагандировал её идеи, а она от меня всё отворачивалась. Пережив несостоявшееся выдвижение, я сделал для себя вывод, что с моей фамилией лучше не высовываться.

Были трудности с освоением техники и технологии в новом колбасном цехе и холодильнике, где впервые внедрялись однофазная заморозка мяса, воздухоохладители, дымогенераторы, фаршеприготовительные агрегаты, другое сложное оборудование и новая технология. В цехе первичной переработки скота были приостановлены монтажные работы из-за несоответствия прибывшего оборудования проектному и необходимости корректировки документации. Приближался сезон массовой переработки скота, который обычно наступал в начале сентября. К нему нужно было тщательно готовиться. В том году предстояло работать на старом и новом комбинате одновременно, что намного осложняло дело. Пришлось много и напряжённо поработать по решению этих и многих других накопившихся проблем. Во многом мне помогал Миша Дружевский, который всё больше проявлял незаурядные способности и знания.
В первую очередь занялись вопросами строительства. Возникшие здесь проблемы могли стать причиной срыва сроков окончания работ по второму пусковому комплексу. С помощью “Белпищепромпроекта” удалось быстро выполнить корректировку проекта и работы на объекте возобновились в нужном темпе. Большую помощь монтажникам оказали слесари и электрики действующего предприятия. Инженерно-технические работники и снабженцы подключились к поиску недостающей арматуры, светильников, кабельной продукции и проводов. Работники столовой организовали двухразовое питание для строителей.

По итогам работы за четвёртый квартал 1955-го и первый квартал 1956-го года комбинату вновь присуждались премии. Производственные достижения коллектива не могли остаться незамеченными в горкоме и обкоме партии. В областной газете появилась большая статья под заглавием: “Коммунисты показывают пример”. В ней отмечались достигнутые успехи в работе, приводились цифры роста объёмов производства, повышения производительности труда, снижения себестоимости продукции и перечислялись фамилии отличившихся работников. Среди них были рабочие мясожирового и колбасного цехов, холодильника, слесари, машинисты холодильных установок, ветврач, начальник компрессорного цеха, он же секретарь парторганизации, Тимофеев, Большинство из них - коммунисты. Корреспондент также отметил, что администрация комбината во главе с директором Жулегой создали коллективу необходимые условия для успешной работы. Однако в статье не приводилось ни одной еврейской фамилии, хотя среди рабочих и инженерно-технических работников было более трети евреев, которые работали ничуть не хуже своих белорусских, русских и польских товарищей. Многие из них были коммунистами.
Выступление газеты послужило напоминанием о том, что, как и раньше, отношение к работникам и оценка их вклада в работу определяются с учётом их национальной и партийной принадлежности.

Как-то перед первомайскими праздниками меня пригласил первый секретарь горкома партии. Им был Иван Яковлевич Труханов - высокообразованный и культурный человек, инвалид Отечественной войны. Его недавно избрали на эту должность. Он сообщил, что Жулегу собираются выдвигать на ответственный пост по управлению городским хозяйством и мне предлагается должность директора мясокомбината. Я поблагодарил его за оказанное мне доверие, но предложение отклонил, сославшись на недомогания, связанные с ранениями в годы войны. Мой отказ вызвал явное недовольство Труханова и он посоветовал хорошенько подумать над этим вопросом. Думать я и не собирался, ибо до сих пор не мог забыть, как обошлись с Уткиным, которому я только в ученики годился. Кроме того, я не собирался надолго оставаться в Молодечно и рассчитывал на перевод в другой город после окончания строительства комбината, как мне было обещано.

Несмотря на то, что всеми отмечалось сравнительно высокое качество строительных и монтажных работ, требовательная комиссия нашла существенные недостатки, описание которых еле уместилось на двух листах машинописного текста. Понадобилось несколько недель напряжённой работы, пока при вторичной приёмке было признано возможным принять комбинат в эксплуатацию с оценкой “Хорошо”. Областная газета вновь поместила победную реляцию о досрочном вводе комбината и заслугах строителей во главе с управляющим строительным трестом Пастушенко и коллектива мясокомбината, возглавляемом директором Жулегой. Приказом министерства Жулего и меня премировали месячным должностным окладом.

Началось освоение новых цехов и, хоть шло оно довольно трудно, рабочие и мастера не могли нарадоваться хорошими условиями труда, созданными для них. Тут была и приточная вентиляция с регулируемой температурой воздуха, и ванночки с горячей водой, смонтированные у рабочих мест конвейера переработки скота, и местное освещение на многих участках, и сатураторные установки для газированной воды в цехах, и прекрасные душевые, и удобные индивидуальные шкафчики, и многое другое, о чём они на старом комбинате и мечтать не могли. В просторной столовой действовала современная линия самообслуживания, что исключило очереди и сократило время на обед. Почувствовав к себе внимание и оценив возросшую заботу, рабочие старались лучше работать, повысилась дисциплина, сократились хищения. Комбинат медленно, но верно выходил в число лучших предприятий отрасли.
Tags: 50-е, инженеры; СССР, мемуары; СССР, экономика СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments