jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Натан Моисеевич Гимельфарб. из "Записок опального директора", часть 4

В августе к нам приехал директор Гомельского мясокомбината Синицын. Он ознакомился с работой основных цехов, изучил порядок организации сбыта продукции, подробно интересовался текущим планированием, анализом и управлением производством. В день отъезда он предложил мне должность своего первого заместителя и главного инженера. Синицын признался, что давно имел такое намерение и неоднократно просил об этом Перетицкого, но тот всё откладывал решение до окончания строительства комбината. Теперь, когда стройка закончена, он в принципе на то соглашался, но только после смены директора и подбора нового главного инженера.

О Гомельском мясокомбинате я был наслышан, как о лучшем предприятии мясной отрасли республики в первые послевоенные годы. Туда часто ездили по обмену опытом работы и заимствованию передовых методов организации труда и управления производством. Это предприятие в прошлом почти неизменно выходило победителем в соревновании мясокомбинатов Белоруссии. Бывшего директора комбината Любана до сих пор вспоминали, как наиболее опытного, грамотного и толкового руководителя в мясной промышленности республики. В 1952-ом году, в разгар антисемитской компании, вызванной “Делом врачей”, он был снят с должности директора, исключен с партии и отдан под суд за допущение хищения социалистической собственности в крупных размерах. По этой статье тогда можно было судить любого директора, если на то было желание партийных, советских или “правоохранительных” органов. По решению суда Любан был приговорен к семи годам лишения свободы. После смерти Сталина, отсидев небольшую часть срока, он был освобождён и даже допущен к исполнению обязанностей главного инженера Гомельского птицекомбината.

Синицын был назначен директором через два года после увольнения Любана, когда предприятие было в полном завале. Не выполнялись производственные планы, была допущена порча большого количества мясопродуктов, хищения приняли массовый характер. Благодаря принятым им жёстким мерам удалось несколько стабилизировать обстановку. Стали выполняться планы, был наведен элементарный порядок и дисциплина. Синицын отличался жестоким и безжалостным отношением к людям. За невыполнение своих распоряжений он строго наказывал. Даже за незначительные проступки следовали серьёзные меры, вплоть до увольнения. Такую нелестную характеристику Синицыну дал Перетицкий, когда уговаривал меня дать согласие на замещение должности главного инженера Гомельского мясокомбината. Он также говорил о перспективах развития этого предприятия. На его реконструкцию на ближайшие три года выделялось около десяти миллионов рублей. Их освоение позволит вновь построить или реконструировать практически все цеха комбината. Если к этому еще обеспечить грамотную эксплуатацию и внедрение прогрессивной технологии, то в течении нескольких лет он, безусловно, станет лучшим предприятием республики.

В то время на комбинате фактически не было главного инженера. Его обязанности выполнял бывший главный механик Тарнопольский, который в своё время заканчивал механический факультет политехнического института. Синицын же, хоть и закончил заочное отделение Одесского института пищевой и холодильной промышленности, не имел практического опыта работы в промышленности и восполнить отсутствие главного инженера не мог. Перетицкий не скрывал, что работать с этим директором будет не легко, но если все же удастся найти с ним общий язык, можно будет ожидать быстрых положительных перемен. Конечно, больше хотелось в Минск и желательно на работу в главке или в министерстве, где было меньше опасности попасть под суд. Однако, я понимал, что после возражений ЦК КПБ назначить меня главным инженером “Белптицепрома”, сейчас никто не осмелится сделать новую попытку моего выдвижения. Оставаться же в Молодечно не очень хотелось, в первую очередь из-за детей, которым, безусловно, в большом городе было бы лучше. И мы дали согласие на переезд в Гомель. Перетицкий взял на себя согласования с горкомом и обкомом партии и мы стали готовиться к отъезду.

В Гомеле было намного теплее, чем в Молодечно. Светило солнце, деревья ещё не сменили свой зелёный наряд, а в скверах и в парке было много цветов. Город выглядел нарядным и очень чистым. Чем-то он напомнил мне Одессу. Конечно, он был намного меньше Одессы и в нём не было моря, но зато здесь была судоходная река Сож и прекрасный парк. Мне показалось, что это лучший парк, который мне когда-нибудь приходилось видеть.

Работы было много, но выполнял я её с удовольствием. Мне были созданы все необходимые бытовые условия и трудиться можно было хоть круглые сутки. В шесть утра я совершал утренний обход производственных и вспомогательных цехов, которые работали непрерывно (холодильник, термическое стделение колбасного цеха, котельная, аммиачная и воздушная компрессорные, водонасосная станция, электрохозяйство). Проверялось также содержание скота на предубойной базе, погрузка и разгрузка железнодорожных вагонов, санитарное состояние территории и работа вневедомственной охраны. В отсутствии руководителей цехов, участков и служб там выявлялось много нарушений и недостатков. Все они обсуждались на утренней планёрке, которая проводилась мною ежедневно в семь утра. Здесь же рассматривались претензии и просьбы начальников цехов, участков, главных специалистов и устанавливались дневные задания. Всё это решалось довольно быстро и оперативно, что позволяло руководителям быть на рабочем месте за 15-20 минут до начала работы. В течении рабочего дня я и директор старались не отвлекать их вызовами в заводоуправление, предоставляя им возможность самостоятельно решать все насущные вопросы. Один раз в неделю проводились производственные совещания у директора, где решались вопросы выполнения месячных планов выработки продукции и отгрузки её потребителям.

В первое время нашей совместной работы мне Синицын нравился и с ним было очень легко работать. Я чувствовал полную поддержку и знал, что в любой ситуации за моей спиной стоит сильный и строгий хозяин. Его отношение ко мне не могло остаться незамеченным управленческим персоналом и безусловно сказалось на моём служебном авторитете. Никто не пытался искать возможность сыграть на разногласиях между директором и главным инженером, как это часто бывало на предприятиях и в организациях. Всё это не замедлило сказаться на результатах хозяйственной деятельности. Уже по результатам работы за четвёртый квартал 1956-го года комбинату была присуждена вторая премия в республиканском соревновании, что имело не столько материальное, сколько моральное значение для большого предприятия с полуторатысячным коллективом, которое за последние два года ни разу не было удостоено такой чести. Это было важно и для отношения к комбинату и его руководству со стороны министерства, а также местных партийных и советских органов, где Синицын стал пользоваться большим авторитетом.

Удалось заметно поправить дела и в капитальном строительстве. Здесь в большой мере помог опыт, накопленный при строительстве Молодечненского мясокомбината. В первую очередь это коснулось взаимоотношений с подрядчиками. Вместо беспринципных распрей и стремления возложить на них одних вину за срыв сроков ввода объектов в эксплуатацию, стали всё больше проявляться деловые взаимоотношения, взаимопомощь и взаимовыручка. Были приняты меры по обеспечению стройки техдокументацией, необходимым оборудованием, кабельной продукцией и арматурой, оказана помощь рабочими строительных специальностей, слесарями и электриками, организовано питание строителей в первой и второй смене. Результаты и здесь не заставили себя долго ждать. В конце года был досрочно сдан в эксплуатацию цех по переработке беконных свиней. Он отличался более совершенной техникой и технологией.

Как и везде в Белоруссии, в Гомеле было много евреев. До войны они составляли почти треть его населения. Немцы вошли в город только в конце июля и, в отличие от других городов республики, отсюда многие смогли эвакуироваться. Все они после войны возвратились в свой родной город. Приехали сюда и евреи, которые раньше не жили здесь. Было их немало и среди работников комбината, в том числе инженерно-технических работников и служащих. Главным механиком работал Тарнопольский, начальниками основных производственных цехов - Сиротин и Эпштейн, заведующим базой приёмки и предубойного содержания скота был Зильберг. Были евреи среди ветеринарных врачей, инженеров, мастеров, бухгалтеров. Большинство из них отличались добросовестным отношением к своим служебным обязанностям и во многом им комбинат был обязан своими успехами в производственной и финансовой деятельности. Однако, к сожалению, были среди них и нечестные люди, склонные к обману и злоупотреблениям.

Одним из них был заведующий скотоприёмной базой Зильберг. Он обладал редкой способностью безошибочно определять упитанность скота и потому на протяжении многих лет считался незаменимым работником. Зная себе цену, он злоупотреблял своим положением и вёл себя вызывающе по отношению к другим работникам. Даже с директором, которого на комбинате все боялись, он разговаривал на равных, всячески подчёркивая свою независимость.Тарнопольский рассказал о своих конфликтах с Зильбергом, в злоупотреблениях которого давно не сомневался. Он пытался направить его на путь истинный и предотвратить тем самым очередную антиеврейскую компанию на комбинате и в городе. Его попытки оказались тщетными и может быть именно они и ускорили его освобождения от должности главного инженера. Григорий Давыдович был не только уверен в нечестности Зильберга, но и догадывался о его связях с Синицыным, которому тот, путём сделок со сдатчиками скота, добывал деньги “на жизнь”. По мнению Тарнопольского основные “гешефты” совершались не с постоянными сдатчиками сырьевой зоны Гомельского комбината, а с райконторами “Заготскот” Черниговской области Украины, которые должны были поставлять скот Черниговскому или Киевскому мясокомбинатам. Вероятно и украинским дельцам было удобнее совершать свои противозаконные операции подальше от глаз собственных контролёров. Синицын, под предлогом привлечения сырья для выполнения плана, разрешал приёмку скота с чужих зон, чем способствовал злоупотреблениям Зильберга.

Начальником мясожирового цеха, которому формально была подчинена база предубойного содержания скота, работала Маргарита Михайловна Гридина - инженер-технолог, закончившая недавно Московский институт мясной и молочной промышленности. По характеру она была скромной и стеснительной женщиной, слепо выполнявшей указания директора, и в работу базы не вмешивалась. Она редко выступала с какими-либо претензиями на планёрках или производственных совещаниях. Поэтому, когда она, в конце апреля, обратилась ко мне с возникшими у неё сомнениями в достоверности оценки упитанности скота, принятого от Менской райконторы “Заготскот”, это серьёзно меня обеспокоило. Когда же я попросил её подтвердить это фактами, она раскрыла подготовленный ею анализ переработки партии скота этой конторы, из которого следовало, что примерно половина бычков принята в живом виде более высокой упитанностью по отношению к кондиции мяса, оцененной специалистами отдела производственно-ветеринарного контроля. Кроме того, по этой партии недоставало около пятисот килограмм живого веса. В целом же, по итогам переработки всех партий скота за смену, и вес и упитанность были в ажуре. Гридина высказала предположение, что это достигается занижением веса и упитанности скота, принимаемого базой от других сдатчиков.

Я предложил ей провести официальную комиссионную переработку очередной партии скота, принятого от этой конторы. Ей следовало только проследить за поступлением скота и не разглашать нашу договоренность.Когда на следующей неделе Зильберг закончил приёмку скота, поступившего от Менской конторы, и подписал приёмные документы, Маргарита Михайловна попросила назначить комиссию для оценки упитанности и определения веса. Я пригласил её к директору, где она повторила свою просьбу. Трудно сказать, как Синицын отнёсся к предложению начальника цеха, но приказ о назначении комиссии он подписал. Одним из её членов был и Зильберг. Результаты контрольной переработки скота оказались схожими с теми, к которым пришла Гридина на прошлой неделе. Они были рассмотрены у директора в присутствии всего состава комиссии. Синицын дал строгую оценку работе Зильберга и признал её преступно-халатной. Он предупредил его, что если подобное повторится, будут приняты строгие меры. На сей раз директор ограничился выговором и лишением премиального вознаграждения за месяц.

Мои отношения с директором после разоблачения злоупотреблений Зильберга заметно ухудшились.напряжение в коллективе нарастало и я всё больше приходил к выводу, что без откровенного выяснения отношений с Синицыным мне не обойтись. Я не сомневался в том, что причиной его недовольства явилось моё вмешательство в работу скотобазы, которой он до этого занимался непосредственно и единолично. Со временем его гнев стал нарастать по причине вынужденного прекращения приёмки скота от райконтор “Заготскот” Черниговской области, что, наверное, обеспечивало ему ранее стабильный и достаточный “приработок”. Возможно также, что напуганный Зильберг прекратил или резко сократил сделки со сдатчиками скота и перестал давать Синицыну “на жизнь”. Как бы там ни было, но я явно чувствовал, что гнев директора со временем перерастает в злобу, которая неизбежно приведёт нас к открытому конфликту.

...я договорился о встрече с ним после работы и, когда обсуждение служебных дел закончилось, предложил выяснить наши отношения. Я намеревался убедить его в отсутствии каких-либо злых намерений с моей стороны и желании восстановить, если не прежние дружественные, то хотя бы нормальные служебные отношения, необходимые для успешной работы. Однако, направить разговор в такое русло мне не удалось. Синицын заявил, что выяснять ему со мной нечего, так как давно ясно, что вместе мы работать не сможем. По его словам я нарушил договорённость о соблюдении принципа единоначалия и поэтому нам не по пути.

Мои доводы о том, что махинации Зильберга могли бы привести к опасным последствиям для нас обоих, Синицын отверг, заявив, что на такого специалиста, как Зильберг, молиться надо и, что он спокойно работал с ним до меня и будет работать впредь после моего ухода. Он упрекнул меня в желании показаться честным и на этом заработать себе авторитет, а его в этом убедить невозможно, так как ему уже за сорок и он не дурак. Вместо того, чтобы дружно работать и достойно жить, я пошёл на поводу у девчонки, пожелавшей отличиться на разоблачении расхитителей соцсобственности. В заключение Николай Александрович заявил, что очень сожалеет, что ошибся во мне. Он искренне хотел помочь мне, научить уму-разуму , а я, хоть и обладаю знаниями и способностями, не дорос ещё до понимания законов жизни и потому не гожусь ему в попутчики. Синицын посоветовал мне вообще уйти с хозяйственной на управленческую или научную работу, где может быть и можно работать честно, и не бояться ответственности за злоупотребление служебным положением. В промышленности же такое невозможно.

...я только спросил, как он мыслит мой уход с предприятия. Николай Александрович посоветовал подать заявление об освобождении от должности под любым удобным для меня предлогом. Было очень обидно, что несмотря на усердие в работе и большие старания, я оказался выдворенным из предприятия, которое за последний год стало одним из лучших в отрасли. Я вновь и вновь перебирал в памяти случившееся, стремясь определить, где и в чём допустил ошибку. Может быть не следовало вмешиваться в работу скотобазы, тем более, что она находилась в подчинении директора? Может лучше было сделать вид, что не замечаю злоупотреблений Зильберга и заниматься больше чисто инженерными вопросами и капитальным строительством? Может следовало крепче держаться протянутой крепкой руки Синицына, которая вела к дружбе, согласию и полному удовлетворению всех мыслимых потребностей и желаний?

Будоражащие меня вопросы не давали покоя ни днём, ни ночью. Ведь подобно Синицыну поступали и Варакин, и Доброшинский многие другие директора, главные инженеры, с которыми пришлось встретиться на своём служебном пути. Может быть с этим следовало смириться, как с неизлечимой болезнью, как с социальным злом, которое тогда поразило всё наше общество? Может быть... Но куда в таком случае девать обыкновенную человеческую совесть, имеющуюся у каждого из нас? Как можно без конца призывать людей к честности, а самим воровать? Как можно увольнять и судить рабочего за мелкое хищение, а самим похищать огромные суммы государственных средств? Такому лицемерию нужно ещё и научиться. Как ни терзал себя сомнениями, как ни старался найти ошибки в своём поведении, как не пытался оправдать действия и решение Синицына о моём выдворении с комбината, я всё более приходил к выводу, что иначе поступить не мог, что, если бы пришлось начинать всё сначала, то поступил бы так же.

Перед новогодним праздником состоялось партийное собрание с участием первого секретаря горкома партии Малафеева. Он зачитал жалобу на Синицына, рассказал о нездоровой обстановке, сложившейся в коллективе, и распре между директором и главным инженером. Коммунистам, в числе которых были руководители предприятия, главные специалисты, начальники цехов и отделов, многие рабочие и служащие, предлагалось откровенно высказаться по этим вопросам, внести предложения по разрядке напряжённости и оздоровлению обстановки. В кратком выступлении Синицына были отвергнуты все обвинения и упрёки, содержавшиеся в коллективном заявлении, и содержалось требование о моём уходе с комбината. Николай Александрович заявил, что я подрываю его авторитет, игнорирую принцип единоначалия, окружил себя подхалимами и угодниками, создающими склоки и распространяющими клеветнические вымыслы на директора. Он не назвал моих сообщников поимённо, но можно было без труда догадаться, что он имел ввиду руководителей и главных специалистов - евреев.

Большинство выступивших на собрании коммунистов опровергли выдвинутые против меня обвинения. Они выражали недоумение поведением директора, рекомендовали ему освободиться от необоснованных подозрений и восстановить прежние отношения с главным инженером, которые плодотворно влияли на результаты работы комбината в прошлом. Выступали на собрании главным образом неевреи, многие из которых считались сторонниками “жёсткой линии” директора, никогда и ни в чём ему раньше не возражали. Среди них был заместитель директора Брусенцев, начальник отдела производственно-ветеринарного контроля Сафронова, начальники цехов Гридина и Обушенко, заведующая лаборатории Матвеева и другие. Большинство из подразумеваемых Синицыным “угодников и подхалимов” отмолчались, то ли посчитав это благоразумным, то ли испугавшись расправы над ними грозного директора.

В начале марта в Гомель вновь приехал начальник управления Бируля. Его пригласили партийные органы для решения кадровых вопросов. Он предложил мне поехать с ним в Могилёв для участия в решении ряда срочных производственных вопросов, возникших на новом мясокомбинате. По дороге Бируля объяснил, что стоял вопрос об освобождении Синицына от занимаемой должности, но поскольку кандидатуры, подходящей по всем показателям для этой работы не нашлось, решили пока его оставить. Рассматривалась и моя кандидатура, но в обкоме посоветовали выдвинуть кого либо из коренной национальности. При этом он добавил, что, как только подберут “подходящего” директора, Синицыну тоже придётся распрощаться с Гомелем с той только разницей, что переводить его на другое предприятие Белоруссии никто не будет, и ему нужно будет искать работу за её пределами. Мне же Бируля предложил должность главного инженера Могилёвского мясокомбината, недавно введенного в эксплуатацию на новом месте, вместо полностью разрушенного в годы войны старого комбината.

Начальник управления не скрыл от меня, что положение на комбинате критическое. Производственные планы систематически не выполнялись, качество продукции было низким, допущена порча значительного количества мясопродуктов, убытки превысили 6 миллионов рублей. Из-за плохого финансового состояния предприятие перевели на особый режим кредитования и расчётов. Шло следствие по недостаче мясопродуктов на холодильнике. По его мнению, всё это явилось результатом плохого руководства, непримиримой вражды между руководителями и непрерывных склок, в которых они погрязли. Он признал, что мне будет не легко решать эти и другие проблемы скопившиеся на комбинате, но выразил уверенность, что при большом желании все трудности могут быть преодолены. Я молча слушал Бирулю и грустные мысли овладели мною. Вот уж поистине из огня да в полымя. Если оставаться в Гомеле нельзя было главным образом из-за опасности уголовной ответственности за злоупотребления при приёмке скота, которая может коснуться ограниченного числа работников, то здесь налицо полный букет уголовных дел по недостаче и порче, качеству, систематическому невыполнению планов производства и поставок продукции, из которых главному инженеру, и при том еврею, выкарабкаться невредимым и остаться на свободе просто невозможно.

Зинкевич высказал пожелание сперва побывать с нами на комбинате, а уж затем обговорить все вопросы здесь с участием первого секретаря обкома Криулина, который должен к концу дня прибыть из Минска.Когда мы выходили из обкома к уже не первой свежести машине начальника управления Совнархоза, стоявшей у подъезда, подкатила новенькая, блестящая свежей краской и никелированным бампером “Победа” Зинкевича - секретаря по промышленности.Центральная улица, Первомайская, была вся в строительных лесах и застраивалась большими многоэтажными домами, подобными тем, что возводились на проспекте Ленина в Минске. Город был сильно разрушен. После Брестской крепости, это был первый город Белоруссии, который оказал упорное сопротивление немцам, и у стен которого около месяца шли тяжёлые кровопролитные бои.

Подъезжая по крутому спуску к Днепру, машина резко снизила скорость. Переправа на другой берег по временному деревянному мосту регулировалась постовым “ГАИ”. Рядом строился новый мост, вместо разрушенного в годы войны. Вскоре пришлось остановиться, так как очередь продвигалась медленно. К машине секретаря обкома подошел невысокого роста пожилой мужчина, который о чем-то переговорил с Зинкевичем и они вдвоём пошли по направлению к нашей машине. Бируля, а вслед за ним и я вышли им навстречу. Когда мы поравнялись, Зинкевич представил своего собеседника: -Рувим Мойсеевич Шуб - заместитель председателя облисполкома, куратор строительства моста. Небольшую паузу, в ожидании милицейского регулировщика, Зинкевич заполнил рассказом о Шубе. До войны он работал первым секретарём Могилёвского горкома партии. Из города ушёл в конце июля сорок первого с последними частями Красной Армии, оборонявшими Могилёв, всю войну отслужил комиссаром, а в сорок пятом его демобилизовали в чине полковника. С тех пор он работает в облисполкоме. Зинкевич не объяснил почему Шуб не вернулся на партийную работу. Об этом мне в своё время рассказывал Перетицкий. После войны, по указанию секретаря ЦК КПБ Пономаренко. партийные органы, начиная от райкомов, были полностью очищены от евреев, которые раньше составляли большой удельный вес и нередко занимали довольно высокие должности. Теперь они не могли быть даже инструкторами в райкоме или горкоме партии.

...на окраине Луполово находился мясокомбинат, который по площади в несколько раз превышал Гомельский, Молодечненский и даже Минский. О близости к этому предприятию можно было судить по сильному зловонному запаху, который резко отличался от знакомых мне “родных запахов”, присущих большинству предприятий мясной промышленности. Наверное, о приезде начальства здесь знали заранее. Об этом можно было догадаться по внеочередной уборке прилегающей к комбинату территории и ожидающих у подъезда руководителях областного мясотреста. Такие органы управления были недавно созданы в областях на базе областных контор “Заготскот”. Им ввели в штат нескольких специалистов мясной промышленности и подчинили мясоптицекомбинаты области. Одновременно в Минске было ликвидировано “Белглавмясо”. Эта реорганизация, как и все другие, имела благие намерения. Стремились приблизить руководство к предприятиям, устранить ведомственные барьеры, достичь равномерной поставки сырья. Целей было много но, как и при всех других структурных переменах, желаемых результатов не достигалось и приходилось возвращаться к старым схемам.

Бируля пожелал раньше осмотреть предприятие, а затем уже обсудить все вопросы. С этим согласился и Зинкевич. Жудрак предложил всем одеть халаты, которые заблаговременно были уложены на полочке пристенного шкафа. Как только мы вышли на территорию, увидели гору субпродуктов, уложенных штабелем впритык к наружной стене холодильника, Оттуда доносился зловонный запах. -Что это значит? - возмущённо спросил Бируля. -Такие здесь хозяева были. Обработать субпродукты не успевали и на мороз понадеялись. Вот и складывали на улице в расчёте сделать это позднее. А зима то у нас белорусская. Потеплело - всё начало портиться. Сейчас пытаемся что возможно спасти, - без тени смущения ответил Жудрак.-А вы в это время где были? Для чего же тресты создавали? - Резонно негодовал Бируля.

В холодильнике мы видели большое количество жира-сырца, замороженного штабелем из-за несвоевременной перетопки, в колбасном цехе скопилось много солонины, хранившейся в коридорах и других неохлаждаемых помещениях, качество которой вызывало сомнение. Во всех этих и других подобных случаях Жудрак упрекал руководство мясокомбината, что всё более раздражало Бирулю. Когда мы, заканчивая обход производства, пришли на скотобазу и увидели переполненные загоны, в которых скот стоял по щиколотку в грязи, без корма и воды, Бируля пришёл в ярость и спросил: -А кто за эти художества ответит? Сколько суток понадобится комбинату для переработки такого количества скота? Какими потерями веса и упитанности это обойдётся? Почему вы не приостановили приёмку, когда запасы превысили двухсуточную норму? -Об этом нужно спросить у директора, который не организовал своевременную переработку. Колхозы и совхозы должны выполнять план сдачи мяса государству и я не могу сдерживать приёмку, -попытался огрызнуться Жудрак, поглядывая на Зинкевича и как бы ища у него поддержки. Однако секретарь обкома не стал вмешиваться в разговор. Слишком уже очевидным было желание управляющего трестом выслужиться перед областным начальством и угождать ему в ущерб интересам мясокомбината, который отдан ему в подчинение.

До поздней ночи обсуждали мы с Бирулей в уютном полулюксе гостиницы “Днепровская” положение, сложившееся на комбинате. Начальник управления пытался с моей помощью понять, как могло случиться, что на новом, хорошо оснащённом предприятии допущен такой букет вопиющих безобразий. К сожалению, я не мог ему в этом помочь, так как за десять лет работы в промышленности подобного не видел. Одно было ясно, что Жудрака и Зиняева следует отстранить от руководства предприятием и чем скорее, тем лучше. За завтраком, в гостиничном кафе, я попросил Бирулю не выдвигать мою кандидатуру на должность главного инженера Могилёвского комбината, так как для меня он стал бы краткосрочной пересадкой в тюремную камеру, на что он ответил, что по-человечески мою просьбу понимает, но снять своё предложение не может.

Когда мы вошли в приёмную первого секретаря обкома, там уже находились все приглашённые и секретарь доложила о нашем прибытии.Предоставили слово Зинкевичу. В его короткой информации была дана довольно полная картина положения дел на предприятии, взаимоотношений между его руководителями и изложены предложения по нормализации обстановки на комбинате. Мне уже не в первый раз приходилось слушать сообщения партийных работников своим вышестоящим руководителям и я каждый раз удивлялся тому, как удаётся им так чётко и в то же время полно изложить существо вопроса в течении нескольких считанных минут. Слушая доклад Зинкевича, я про себя отметил, что такой стиль изложения может быть достигнут только многолетней практикой и является, наверное, одним из важных качеств партфункционеров.

.. я беседовал с директором Зиняевым. Он оказался довольно грамотным инженером и разумным человеком. Сюда его направили после окончания Московского института мясной и молочной промышленности на должность главного инженера. Строительство нового комбината заканчивалось и корректировать проектные решения было уже поздно. Да и нужного производственного опыта не было. Ко времени ввода комбината в эксплуатацию на должность директора был назначен некий Шепилов, который до этого работал председателем облпотребсоюза в Пинске. Знания его ограничивались уровнем Совпартшколы областного масштаба, а опыт - кустарным производством пищевых продуктов в артелях потребкооперации. Апломба же было столько, сколько обычно бывает у номенклатурных работников с многолетним стажем. Понадобилось около трёх лет пока всем стало ясно, что Шепилова пора возвращать в потребкооперацию. За это время он успел навлечь столько бед и создать столько проблем, что молодому Зиняеву, назначенному директором, не под силу было с ними справиться. Когда же были созданы мясотресты и комбинат подчинили бывшему управляющему областной конторы “Заготскот” Жудраку, знания, опыт, стиль и методы работы которого были схожими с Шепиловскими, новому директору стало совсем невмоготу и положение дел на предприятии ещё более усугубилось. Критическим оно стало в прошлом году и Зиняев понял, что оставаться дальше в Могилёве опасно из-за угрозы уголовной ответственности за недостачи и хищения, а также огромные убытки, которые нанесены государству от порчи продукции и безхозяйственности.

Ему предложили должность главного инженера Брестского мясокомбината и он дал согласие. Если только не помешает прокуратура, ведущая следствие по недостаче на холодильнике, и не исключат из партии на очередном бюро обкома, он собирался уехать в Брест как только передаст комбинат новому директору.Мне же Зиняев советовал дать согласие на замещение должности главного инженера при условии назначения нового директора и отстранения Жудрака от руководства предприятием. По его мнению комбинат уже переболел основными проблемами освоения мощностей и становления кадров руководителей и специалистов, и при грамотном и старательном руководстве можно в течении нескольких месяцев исправить положение с объёмами производства, качеством продукции и технико-экономическими показателями.

Криулин принял нас в назначенный час и был немногословен. Он искренне удивлялся моей нерешительности и советовал немедленно приступить к работе. Для него было непонятно, как мог я в шестнадцать лет добровольно уйти на защиту Родины, а в зрелом возрасте оказался трусом и испугался трудностей. Глеб Александрович сказал, что мог бы прибегнуть к партийной дисциплине и другим мерам принуждения, но не станет этого делать. Он только просил помочь областной парторганизации навести надлежащий порядок на важном для города и области предприятии. Криулин обещал не давать меня в обиду и оказывать необходимую поддержку. Он заверил, что дверь его кабинета будет для меня постояно открыта и я смогу обратиться к нему за помощью в любое время. Бируля в свою очередь дал твёрдое обещание помочь комбинату в решении всех производственных, хозяйственных и финансовых вопросов. Перед отъездом Бируля попросил меня какое-то время поработать без директора, исполняя одновременно и его обязанности. Мою просьбу о поездке в Гомель для сдачи дел он отклонил и дал указание Синицыну сделать это без моего участия.

Первая неделя прошла в напряжённом ритме. Я приезжал на комбинат задолго до начала работы и трудился до позднего вечера. Во всём чувствовалась безответственность и безразличие. Не было контроля за выполнением текущих производственных заданий, первичный и бухгалтерский учёт были в запущенном состоянии, не выполнялись планы отгрузки продукции союзным и республиканским потребителям, а также задания по поставкам мясных изделий местным торгующим организациям. Результатом этого были штрафные санкции и плохое финансовое состояние комбината. Не было средств даже на выплату зарплаты, не говоря уже о премиальных по действовавшим в промышленности системам премирования. Из-за низкой зарплаты и нарушений сроков её выплаты росли хищения, которые носили массовый характер. Как всегда в таких случаях, коллектив погряз в сплетнях и склоках, в нём образовались враждующие группы. Большая часть рабочих и специалистов впали в апатию. Все эти и многие другие проблемы стали хроническими и люди потеряли веру в возможность их решения.

На совещании с главными специалистами был проведен анализ недостатков в работе и выработаны меры по их устранению. Им было предоставлено право самостоятельного решения всех вопросов по их функциям и должностным обязанностям, но повышена ответственность за результаты. Из опыта работы Уткина на Оршанском комбинате был введен порядок ежедневных обходов производственных цехов в начале рабочего дня, утренних планёрок перед началом работы, еженедельных совещаний с руководителями производственных и вспомогательных цехов и главными специалистами с анализом выполнения полученных заданий и достигнутых результатов. Было покончено с уравниловкой. За невыполнение заданий, поручений и договоренностей виновные стали привлекаться к ответственности, а положительные результаты отмечались и поощрялись. Уже к концу первой недели работы два мастера вспомогательных цехов были привлечены к дисциплинарной ответственности, а начальник котельной был предупреждён об освобождении от занимаемой должности при повторном срыве обеспечения производства паром и горячей водой.

Трудным было прощание с Гомелем. Не только потому, что нравился мне этот уютный город, Больше из-за того, что испытывал чувство унижения и оскорбления фактическим изгнанием из коллектива, который стал мне родным и близким, того самого, которому служил верой и правдой, где так много было сделано для его расширения, развития и превращения предприятия из отстающего в передовое. Угнетала несправедливость предпочтения пусть плохого, но своего Синицына, пусть даже и лучшему, но чужому властям Гимельфарбу. До слёз было обидно чувствовать свою второсортность, которая так отчётливо проявилась в моём конфликте с директором. Жаль было, что из-за недостатка времени не удалось осуществить многое из задуманного, особенно в области технического творчества. Впервые так сложилось, что за полтора года здесь не было внедрено ни одной собственной разработки по усовершенствованию техники и технологии.

Не хватило сил и мужества пойти на комбинат, чтобы попрощаться с коллективом и передать дела тому же Тарнопольскому, у которого я их ещё не так давно принял. Я отдал ему ключи от кабинета и шкафов и ответил на все его вопросы дома. Сюда же пришел начальник отдела кадров Полежанкин, который принёс мне трудовую книжку. Попрощаться пришли многие рабочие, инженеры и служащие, а также друзья. Особенно тёплым было прощание с Григорием Афанасьевичем Любаном, с которым у меня сложились очень близкие дружественные отношения. Он лучше других понимал моё состояние и старался, как мог, меня поддержать. В отличие от меня он расценивал мой уход с комбината не как поражение, а как победу добра над злом, правды над ложью, совести над наглостью.
Tags: 50-е, инженеры; СССР, мемуары; СССР, экономика СССР
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments