jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Коган Марк Иосифович. Исповедь строптивого адвоката 2

...состоялось мое знакомство с директором, которое постепенно переросло в почти дружеские отношения. В какой-то степени этому, наверно, помогло удачно проведенное мной судебное дело в Красноярске, где рассматривался иск воинского склада Красноярского УВД к комбинату и железной дороге на сумму около полутора миллионов рублей. Дело в том, что в июле комбинат отгрузил в Красноярск эшелон с солониной. Сейчас мало кто помнит, а тем более знает этот старый способ хранения мяса. Разве что где-нибудь в глубинке рачительный хозяин обеспечивает в нынешнее время семью мясом на всю зиму, которое солит в бочках и держит в погребе. В те годы на мясокомбинатах были небольшие и слабые холодильники, а в Казахстане, где забой скота происходил, главным образом, осенью, хранить его долго можно было только в соленом виде. Однако технология засолки мяса и условия его хранения — дело тонкое. Даже незначительные нарушения технологических инструкций и санитарных требований могли преждевременно снизить качество мяса, а иногда оно просто протухало.

Отгрузив по наряду из Москвы эшелон солонины из прошлогоднего забоя, работники мясокомбината недолго радовались избавлению от капризного товара. Лето в тот год было жарким. Путь от Кзыл-Орды до Красноярска проходил через Алма-Ату, Семипалатинск и Новосибирск. Вагонов-холодильников не было, поэтому солонину повезли в обычных товарных вагонах, полагая, что за восемь дней (норма доставки скоропортящегося груза) с ней ничего не случится. Однако вместо восьми дней эшелон находился в пути двенадцать.

И вот, незадолго до моего появления в Кзыл-Орде, мясокомбинат получил из Красноярска телеграмму, в которой было сказано, что солонина прибыла на станцию назначения тухлой и черви ползали даже по вагонам. Такие же телеграммы склад послал в МВД Казахстана, Минмясомолпром, обвиняя руководителей мясокомбината во вредительстве и требуя их привлечения к уголовной ответственности. УВД Кзыл-Ординской области создало специальную комиссию для проверки соблюдения технологии засолки мяса и его качества в момент отгрузки. Согласно заключению комиссии, на мясокомбинате все было в порядке. Тем временем красноярский склад уже подключил к этому делу вышестоящие грозные органы, а Минмясомолпром СССР издал приказ, в котором угрожал директору мясокомбината страшными карами. Судьба Георгия Матвеевича и его подчиненных, можно сказать, висела на волоске.

Практически это было мое первое судебное дело, в котором я выступал юрисконсультом. Изучая материалы дела и специальную литературу, я уяснил факт, который известен почти каждому обывателю, но которому не всегда придают значение. До определенного срока хранения продукта его качество ухудшается медленно, но потом наступает момент, когда он портится окончательно очень быстро. Так вот, мне удалось вычислить, а потом и доказать в суде, что, если бы эшелон прибыл в Красноярск вовремя, о порче солонины не могло быть и речи. Значит, во всем виновата железная дорога. Именно на этом с самого начала настаивал Георгий Матвеевич и его коллеги. Такая позиция была правильной, но тактически не очень выгодной. Она обрекала их на сражение в суде не только с грозным военскладом, но еще и с влиятельным Министерством путей сообщения.

Поэтому я предложил Георгию Матвеевичу изменить тактику: постараться превратить железную дорогу из противника в союзника. Мне удалось доказать с помощью специалистов-экспертов, что просрочка доставки грузор на несколько дней хотя и способствовала порче солонины, но продукцию еще можно было спасти. Окончательно же солонина испортилась после прибытия эшелона в Красноярск, где военсклад на неделю задержал разгрузку вагонов и вовремя не принял мер к ее переработке. Это была первая в моей жизни победа на ниве юриспруденции. Нечего и говорить о том, что Георгий Матвеевич оценил мои заслуги и наградил по-царски. Именно с тех пор мы перешли с директором на «ты», и он разрешил мне называть его Жорой, конечно, когда не было посторонних.

...Жора придумал довольно хитрый, но вполне законный вариант вознаграждения меня за это дело. В мои служебные обязанности нормировщика цеха, естественно, не входила защита интересов мясокомбината в суде. Поэтому со мной заключили трудовое соглашение, по которому я в случае успеха должен был получить вознаграждение в размере одного процента от суммы иска. Практический способ получения этого вознаграждения оказался не менее оригинальным. Не могу же я выплатить такую сумму из зарплаты рабочих. Да и банк не выдаст мне ни одной копейки сверх фонда зарплаты, — заявил мне Жора, когда я вернулся из Красноярска. Не можешь, значит, не можешь. Теперь я буду знать, с кем имею дело. Только учти, что юрисконсульта у тебя больше нет, а есть нормировщик цеха.

Через несколько дней он вызвал меня к себе в кабинет, где уже сидел главный бухгалтер. — Мы здесь ломаем голову, как тебе выплатить деньги по трудовому соглашению. Ты вот считаешь себя очень умным, а не сообразил, как их можно получить, чтоб и волки были сыты, и овцы целы. А вот мы придумали. — Что придумали? — Через суд. У тебя трудовое соглашение есть? Есть. Ты свои обязанности по этому соглашению выполнил? Выполнил. А мерзавец-директор не хочет платить причитающиеся тебе по этому соглашению деньги. Ты что, КЗОТ не знаешь? Предъявляй иск в суд. — Тоже мне, мудрецы! Разве я не понимаю, что могу взыскать с комбината деньги через суд? Просто считал это неприличным. Как мы оба в суде выглядеть будем? Тем более, все знают о наших отношениях. — Это ты зря. Дружба дружбой, а денежки врозь. Да мы с то бой и не пойдем сами в суд. Ты возьми адвоката и выдай ему доверенность, а я от комбината пришлю в суд нашего балбеса. — Так он называл начальника отдела кадров. Сказано — сделано.

Вскоре после красноярского дела директор предупредил меня, чтобы я дома не завтракал и на работу не опаздывал. Сам он появлялся на работе в семь часов утра, обходил комбинат вместе с руководителями цехов, планировал работу на день. В восемь часов утра он ждал меня в последнем пункте своего утреннего маршрута — в лаборатории. Там уже был накрыт стол. Когда Айша, заведующая лабораторией, успевала это сделать — тайна есть для меня до сих пор. Горячие сосиски и всякие колбасы — это было неудивительно. Но на столе всегда были свежие овощи и соленья, холодное молоко и горячий крепкий чай. При моем появлении Айша доставала из холодильника запотевший графинчик, и мы приступали к завтраку. Жора ел с аппетитом, красиво. Выпивали по стакану водки, запивали ее холодным молоком и быстро управлялись со всем остальным, а заканчивали трапезу крепким чаем.

На весь завтрак Жора отводил полчаса, а потом опять мчался в цеха выяснять оставшиеся проблемы, а заодно проверить, как начали работать, чтобы на оперативке в девять утра высказать каждому цеху свои претензии и дать последние наставления. В выражениях, он, естественно, не стеснялся, однако на него не обижались, так как зря он никого никогда не ругал. После оперативки Жора отправлялся на строительство нового холодильника и железнодорожной ветки, которые должны были сделать комбинат одним из крупнейших мясоперерабатывающих предприятий Казахстана. Трудоспособность у него была удивительной. И знание дела — тоже. Мне было известно с его слов, что родные его успели в начале коллективизации перебраться с Украины в Казахстан. В детстве он переболел оспой. Болезнь лишила его глаза, но это не помешало ему закончить бухгалтерские курсы и техникум мясомолочной промышленности. Работал бухгалтером, потом начальником колбасного цеха где-то на востоке Казахстана, а потом его назначили директором захудалого тогда Кзыл-Ординского мясокомбината, который он постепенно отстроил и сделал передовым предприятием.

В городе, в области, да и в Алма-Ате Георгия Матвеевича уважали и ценили. Уважали и любили его руководители не только колхозов и совхозов нашей области, но и соседних, откуда осенью гнали в Кзыл-Орду многотысячные отары и стада крупного рогатого скота. Хотя с представителями этих хозяйств, так называемыми сдатчиками скота, скандалил он довольно часто. Перед сдачей скота они норовили всякими правдами, а больше неправдами, в основном при помощи соли и воды, повысить живой вес скота, однако с Жорой эти номера не проходили. Ведь от умения правильно определить не только вес, но и упитанность скота зависели показатели работы комбината. А Жора никогда не стеснялся сам задрать хвост какой-нибудь подозрительно толстой корове и вытащить затычку, удерживающую в ней воду, после чего все стадо ставил на «выдержку», в результате которой оно сразу теряло несколько тонн веса.

Однако на такие ухищрения пускались только совсем молодые или еще не имевшие с ним дела сдатчики. А те, кто гоняли к нему скот уже по нескольку лет, знали, что с ним лучше не хитрить. Тем более что по дороге у них случался естественный, а иногда и искусственный падеж скота, который при добрых отношениях Жора мог помочь скрыть. Наши приемщики были вышколены им как следует и тоже знали свое дело. Однако после сдачи крупной партии скота сдатчики часто требовали встречи с самим директором. Он появлялся, быстро обегал загоны, перебрасывался шутливыми репликами со сдатчиками, а затем, если все было нормально, заходил в контору базы, где была приготовлена пара бутылок водки и закуска, напивал всем по стакану и выдавал по свертку продуктов на обратную дорогу.

В городе Жору ценили и уважали не только за то, что наш комбинат был самым крупным здесь предприятием, от которого зависел областной бюджет и слава области, но еще, наверное, и потому, что перед каждым казахским праздником он загружал свой автомобиль коробками с казахскими деликатесами из конины и отсылал эти дары по домам уважаемых им руководителей. Так я проработал с ним более двух лет. Я готовил ему проекты докладов на всяких ответственных совещаниях, составлял жалостливые, но убедительные письма с заявками на дефицитное сырье и стройматериалы и даже по его поручениям ездил иногда верхом на дальние убойные пункты, разбирая конфликты между работниками и местными властями.

Жора уже устраивал мне несколько командировок в Алма-Ату, чтобы я мог закончить юридический институт и получить диплом, предварительно уладив этот вопрос с местным УВД. Как я узнал потом, местным органам здорово досталось за это, так как с их разрешения я в анкете и автобиографии уклончиво писал о своем статусе ссыльного. Помню, как по злой иронии судьбы мне на госэкзамене по уголовному праву достался вопрос о существующих у нас мерах наказания. Отчеканив назубок все остальные меры наказания, я, дойдя до ссылки, замялся и в конце концов оттрубил, что хотя Уголовным кодексом предусмотрен максимальный срок ссылки три года, однако на практике действует секретный указ Президиума Верховного Совета СССР, предусматривающий пожизненное вольное поселение. — Достаточно, — прервал меня председатель комиссии, — о секретных нормативных актах на экзаменах говорить не обязательно, даже если вы имеете к ним допуск. Жора тогда очень смеялся над этой ситуацией, а еще больше его развеселило то, что единственную четверку (остальные предметы я сдал на 5) я получил по основам марксизма-ленинизма. Никак не мог запомнить пять особенностей тактики большевиков в Октябрьской революции, изобретенных Сталиным....получив вопрос о трех особенностях русской революции, я положил билет обратно на стол и заявил, что с меня достаточно и четверки. — Нет, не зря тебя обвинили в покушении на Сталина, — хохотал Жора.

...Вскоре перебрался в Алма-Ату и Жора, хотя первое время ему пришлось работать на второй роли — зам. директора мясокомбината по сбыту. С огорчением я замечал, что Жора стал пить все больше и чаще, чем в Кзыл-Орде. Его искусство создавать неучтенные излишки продукции за счет есовершенства производства и учета, которые в Кзыл-Орде он использовал в основном для материального поощрения подчиненных, в Алма-Ате, где было много больших магазинов, торгующих мясом, и еще больше начальства, порождало, видимо, новые соблазны. (В Кзыл-Орде за счет этих неучтенных излишков Жора через ларек на территории комбината мог продавать рабочим хорошее мясо по низким ценам под видом обрезков, а также отпускать лучшие продукты в столовую для рабочих. Думаю, что таким же образом он снабжал дешевым мясом городское и областное начальство, но не раз смеялся над ним, когда его шофер получал от тех начальников какие-то копейки за жирную баранину. Однако работая близко с ним, я не знал ни одного случая, чтобы он отпустил кому-то продукты бесплатно или не заплатил за них сам. Если даже что-то у него оставалось, то все это уходило на пользу дела.

Вскоре после реабилитации я собрался в Москву. В Москве я закончил второй институт, защитил диссертацию и стал работать юрисконсультом на крупном предприятии. От алма-атинских друзей, наезжавших иногда в Москву, слышал, что Жора преуспевает в должности директора тамошнего комбината, который он вскоре тоже прославил большими успехами, особенно по части деликатесов. Несколько раз я лично убеждался в этом, когда друзья привозили мне от него казахские гостинцы — казы, чужук или еще что-нибудь... до меня дошли слухи, что его арестовали по делу о крупном хищении на мясокомбинате. Я связался про телефону с его женой и друзьями. Ему обеспечили одного из лучших адвокатов Алма-Аты — Семена Гинзбурга. Но сделать ничего было нельзя. Георгий Матвеевич не только сам все признал, но, сидя в камере, сочинил научный труд о всех возможных способах хищения в мясной промышленности. Но и это было полбеды. Хуже было другое. Он написал, что вынужден был воровать, чтобы давать взятки большим начальникам, вплоть до секретарей ЦК, которым он ежемесячно платил дань. Это, видимо, его и погубило. Его приговорили к расстрелу. А его главного технолога, без участия которого хищение мясопродуктов было невозможно, срочно перевели в Москву и назначили зам. министра.

Шашлык с гарниром на выбор. В семидесятые годы в Москве славилась шашлычная, расположенная в парке «Сокольники». Я сам, катаясь с детьми на катке в Сокольниках, любил там закусить, а дети каждый раз требовали вторую порцию шашлыка из отличной, подготовленной с вечера и потому мягкой баранины с лучком, зеленым горошком и гранатовым соусом. Но зеленый горошек я не любил и всегда просил его заменить мне каким-нибудь другим гарниром, что на раздаче охотно делали. Пару раз ко мне даже подходил симпатичный молодой мужчина в белом поварском колпаке и интересовался, доволен ли я качеством его продукции. И вот однажды ко мне в юридическую консультацию обратилась весьма красивая женщина с просьбой принять поручение на защиту ее арестованного мужа, которого обвиняют в хищении государственных денежных средств в особо крупном размере. Ее мужем оказался тот самый мужчина из шашлычной, с которым я был уже шапочно знаком, по фамилии Тимофеев. Его жена клялась мне, что жили они довольно скромно, хотя не скрывала, что в продуктах не нуждались. Дома при обыске у них никаких особых ценностей или сбережений не обнаружили. Меня это дело заинтересовало прежде всего потому, что я хорошо знал систему учета и правила торговли на предприятиях общественного питания. Когда-то свою юридическую карьеру в Москве я начинал юрисконсультом Главдорресторана, и мне приходилось даже принимать участие в разработке многих локальных нормативных актов, регулирующих их деятельность.

В то время на предприятия общественного питания почему-то была объявлена особая охота со стороны ОБХСС. Обсчет, обмер и недовес блюд там действительно имели место, и виновных в этом сурово наказывали. Но я неоднократно слышал от высококлассного специалиста в этой сфере Захарова, бывшего начальника Главного управления общественного питания Министерства торговли, что такими грязными методами личного обогащения пользуются только неучи и шпана, которая вполне заслуживает сурового наказания. Классный же шеф-повар или зав. производством никогда такими делами не занимаются и могут вполне обеспечить свои интересы без обмана покупателей, за счет снижения естественной убыли сырья и даже улучшения качества изготавливаемых ими изделий. Однако почему-то именно против таких специалистов был направлен в первую очередь огонь ОБХСС. Наверное, потому, что, не чувствуя за собой никакой вины, они не считали нужным заискивать перед проверяющими и кормить их «на халяву», к чему те привыкли.

И тогда в недрах ведомственных институтов МВД был разработан хитроумный способ «изобличения» таких специалистов в хищении государственных средств. Этот метод получил название «обратного обсчета». Смысл его заключался в том, что по отчетным данным и кассовым лентам устанавливалось количество каждого блюда, реализованного в ресторане, кафе или шашлычной. А затем эти данные сверялись с нормами закладки сырья в каждое блюдо, и всегда выявлялись неизбежные расхождения между количеством израсходованного сырья и количеством реализованных блюд. Я не случайно начал эти записки по делу Тимофеева с рассказа о своих посещениях его заведения. Вот я, например, не любил зеленого горошка в качестве гарнира к шашлыку, а другой посетитель предпочитал не гранатовый соус, а кетчуп. И если их просьбы о замене гарнира и соуса удовлетворялись, то при «обратном обсчете» обязательно выявляли на производстве излишки зеленого горошка и гранатового соуса и недостачу других продуктов. И тогда органы БХСС вменяли материально ответственному лицу недостачу отдельных продуктов как прямое хищение их, а излишки — как приготовление к хищению.

Абсурдность таких выводов была очевидна всем, кроме следственных органов и судов. В свое время я по просьбе М.И.Захарова подготовил письмо Генеральному прокурору с просьбой запретить такой метод «обратного обсчета» продукции на предприятиях общественного питания и использование результатов его как доказательств хищения. На прямой запрет этого метода Генеральная прокуратура не решилась, но издала специальное циркулярное письмо о том, что он может применяться только в случаях, когда сам факт хищения установлен другими доказательствами, в качестве дополнительного подтверждения этих доказательств. Обвинение по делу Тимофеева было основано как раз на результатах «обратного обсчета».

А «обратный обсчет» был порочен и по другой причине. Посетитель мог выбить в кассе чек на шашлык (тогда был популярен метод предварительных расчетов с покупателями), а по дороге до раздачи или в ожидании официанта передумать и заказать люля-кебаб. Разница в цене копеечная, и посетитель не хочет идти еще раз в кассу, пробивать чек и получать две копейки сдачи. А бывало и так, что пробитое по чеку блюдо только что закончилось или его надо долго ждать, и покупатель согласен на замену. Получается, что из-за страха перед будущими контролерами надо гонять посетителя еще раз в кассу? Для кого и чего? Ради спокойствия шеф-повара во вред посетителю или, наоборот, сделать все, что можно, в интересах посетителя, лишь бы он оставался доволен?.

Но тогда с Тимофеевым дело было плохо. Ему насчитали несколько десятков тысяч рублей недостачи, которая квалифицировалась как хищение, и еще больше излишков, которые признавали приготовлением (покушением) на хищение. Выводы следствия основывались на заключении бухгалтеров-экспертов. Поэтому пришлось мне в суде просить о назначении технологической экспертизы. Дело слушала в Мосгорсуде толковая женщина. Как-то в обеденный перерыв я стоял за ней в очереди за обедом и услышал, что она попросила раздатчицу заменить ей макароны рисом. Вот на этом факте я и построил свою речь. Поскольку оправдательных приговоров тогда не было, судья возвратила дело для дополнительного расследования, в ходе которого оно и умерло. Тимофеева после этого я видел только раз, когда он разыскал меня в больнице после тяжелой операции и явился навестить меня с бутылкой коньяка и фруктами.

Мост Трагедия произошла как раз в том месте и в такую же летнюю чудесную погоду, которая вдохновила поэта. Пристанционный поселок разросся к тому времени в город, а железнодорожная станция при нем превратилась в один из крупных пунктов формирования и отстоя грузовых маршрутов.
Значительно увеличилось с тех пор и количество железнодорожных путей на станции. В те времена великий не только талантом, но и ростом поэт перешагивал, наверно, две или три колеи гигантскими шагами по деревянному настилу для пешеходов, а теперь над множеством железнодорожных путей был сооружен металлический пешеходный мост, который обеспечивал безопасность пассажиров, снующих туда и сюда над проносящимися под мостом поездами. Этот пешеходный мост был сооружен в 1927 году, но по мере развития станции дважды удлинялся новыми пролетами из металла, привезенного для этой цели с каких-то других станций.

На три высокие платформы, к которым прибывали электрички, с моста спускались лестницы, огороженные перилами. Да и сам мост на всем своем протяжении был огорожен такими же перилами. А чуть ниже моста тянулись провода, по которым ток высокого напряжения обеспечивал движение электричек и электровозов, тянувших за собой курьерские и тяжелые грузовые поезда. В злополучный час заката солнца, напомнивший мне стихи великого поэта, у первой платформы стояла местная электричка, которая по расписанию должна была отправиться в Москву через несколько минут. В ней было еще мало народа, так как раньше нее по расписанию на третий путь должна была прибыть электричка, следующая в Москву из Загорска. Она почему-то задерживалась, поэтому люди, торопившиеся в столицу, стояли на мосту, готовые ринуться к той электричке, которая тронется раньше. А на второй путь в это время прибыла электричка из Москвы, из которой вывалилась толпа народа, приехавшего отдохнуть после трудов праведных. Но тут, как на грех, загорелся зеленый светофор для электрички из Загорска, и ее пронзительный предупреждающий сигнал прозвучал уже издали. И толпы людей смешались на мосту, толкая друг друга в разных направлениях. Грохот рухнувших пролетов моста и треск рвущихся электрических проводов не могли заглушить воплей и криков падающих с моста людей. Они падали на провода высокого напряжения, на крыши стоявшей электрички и под колеса не успевшей затормозить той, что подъехала.

Жертв было много. Часть пассажиров погибла, пораженная током, часть погибла или была искалечена обрушившимися конструкциями моста. Случись такое сегодня, мы бы охали и хватались за сердце от этой сцены, показанной по телевидению. Но в те годы о подобных катастрофах в нашей стране старались не говорить, а вот о бедствиях за рубежом — сколько угодно. Однако близость произошедшего несчастья к столице не позволила тогда скрыть его. На следующий день в одной из газет появилось короткое сообщение, заканчивающееся словами: «Возбуждено уголовное дело. Виновные арестованы. Количество жертв уточняется». О случившемся было тут же доложено в ЦК партии. А магические в то время слова: «Дело находится на контроле в ЦК» пугали и обязывали так называемые правоохранительные органы действовать незамедлительно. Расследование дела было поручено Следственной части по особо важным делам Прокуратуры РСФСР, а надзор за ним — зам. прокурора республики В.В.Найденову.

Арестовано в ту же ночь было четверо: мастер и зам. начальника станции Пушкино, зам. начальника дистанции пути и будущий мой подзащитный — начальник отдела инженерных сооружений Управления Московской железной дороги Иванов. Всем им было предъявлено обвинение в тяжком преступлении, смысл которого сводился к нарушению дисциплины и правил движения железнодорожного транспорта, повлекшему за собой человеческие жертвы, за что было предусмотрено наказание до 10 лет лишения свободы. Практически всем обвиняемым вменялось в вину, что они небрежно, то есть халатно, относились к своим обязанностям и при ежегодном осмотре моста не обеспечивали хорошую антикоррозийную защиту металлических конструкций. Поэтому общей задачей всех адвокатов, участвовавших в деле, была переквалификация действий своих подзащитных на обыкновенную должностную халатность.

Но лично у меня была и другая, более сложная, задача. Если другие обвиняемые, согласно своим должностным обязанностям, должны были осматривать этот злополучный мост и следить за его ежегодной окраской, то в обязанности моего подзащитного такие действия не входили. И потому он, единственный из всех обвиняемых, не признавал себя виновным в аварии моста. А это обязывало меня более глубоко и серьезно исследовать причины обрушения. А я, как на грех, был всегда далек от техники, а о такой науке, как «сопромат», только слышал, что таковая существует.

Предварительное следствие длилось долго. Надо было допросить сотни потерпевших и свидетелей, дождаться выздоровления находившихся в больницах пострадавших, чтобы определить тяжесть их телесных повреждений, и провести хоть какую-никакую техническую экспертизу для формального установления причины разрушения моста. Правда, последнюю задачу органы следствия выполнили довольно быстро. В качестве эксперта они привлекли некоего Выскребцева, его фамилия мне была известна ранее по делам о дорожно-транспортных происшествиях. И он дал ничтоже сумняшеся заключение, нужное органам следствия. «Плохая покраска металлических конструкций моста, из-за которой происходила усиленная их коррозия, привела к ослаблению их сопротивляемости нагрузкам».

Я же, не надеясь на собственные силы и знания, бросился к своим знакомым ученым — специалистам по сопромату и механике. И мне повезло. Меня познакомили с профессором Баренблатом, одним из авторов «теории трещин». Во-первых, он рассказал мне о существовании в сопромате такого понятия, как усталость металла. Оказывается, любой металл, даже длительное время находящийся без напряжения, «устает» и теряет некоторые свои свойства, в том числе и влияющие на его прочность. Во-вторых, и это главное, наличие в металле внутренних пустот и трещин, возникающих часто даже при его литье, постепенно приводит к их увеличению, и после достижения определенной критической точки они вызывают моментальное его разрушение при нагрузке значительно меньше расчетной.

И в-третьих, Г.Б.Баренблат продемонстрировал свою «теорию трещин» на кусочке швейцарского сыра и антоновском яблоке. Он дал мне в руку кусочек сыра, посередине которого красовалась небольшая дыра. — Держите крепко свой краешек сыра, — приказал он мне, а сам стал медленно тянуть этот кусочек сыра с другой стороны на себя. Сыр начал поддаваться разрыву, сначала очень медленно, но, как только разрыв достиг дыры, сразу же развалился. — А теперь возьмите в руки это яблоко. — И Г.Б. дал мне крупное антоновское яблоко. — Постарайтесь разломать его на две половинки. Я стал разламывать яблоко, но оно было довольно крепкое и сразу не поддалось мне. Я со всех сил нажал на яблоко с обеих сторон на разрыв, и оно треснуло. А как только треснуло, то сразу же развалилось на две половинки. — Заметили, где разрыв яблока пошел легко? — спросил Г.Б. — Это и есть критическая точка трещины, достигнув которой ваш мост развалился, как это яблоко. Я попросил Г.Б. изложить свою теорию трещин популярно на бумаге по моему официальному запросу. Но Г.Б. замахал руками:

— Что вы! Что вы! Хотите меня подвести? Эта теория и формула расчета критической точки трещины изложена мною только в закрытых статьях и докладах. У нас она нигде открыто не опубликована. Дело в том, что эта теория была разработана еще в годы войны. Тогда американцы предоставили нам по ленд-лизу около сотни барж и судов типа «Liberty» для перевозки оружия и других материалов. Эти баржи они склепали наспех из толстого листового железа, которое по всем старым методикам расчета прочности металла должно было выдержать груз. Тем не менее многие из них развалились чуть ли не в первом же рейсе. И тогда была создана специальная комиссия ученых для выяснения этого подвоха со стороны американцев. Этот подвох вы только что сами видели на примере сыра и яблока. Но у нас мои расчеты и формула критической точки разрыва металла опубликованы только в закрытых работах. Зато в американских научных журналах они напечатаны, и вы можете найти их довольно легко.

— Григорий Борисович, а как же я могу все это изложить в своем ходатайстве о назначении повторной экспертизы без ссылок на научные авторитеты? Даже если я смогу об этом рассказать толково, это будет воспринято либо как хитрая уловка защиты, либо как бред сумасшедшего.
— Я советую вам обратиться с официальным запросом в Институт проблем механики АН СССР, директору которого академику Ишлинскому все это хорошо известно. Я так и сделал. Добился личного приема у академика и объяснил ему суть проблемы. Он подтвердил мне устно все, что я уже знал от Г.Б.Баренблата, но письменный ответ поручил дать своему сотруднику. Вскоре я получил ответ, но изложен он был столь научно и витиевато, что простому смертному юристу понять было что-нибудь сложно. Пришлось довольствоваться этим ответом, который я постарался популяризировать в меру своих сил и возможностей в ходатайстве о назначении повторной экспертизы.

Подписывая протокол об ознакомлении с материалами дела, я положил на стол руководителя следственной бригады, следователя по особо важным делам В.О.Парица, свое ходатайство. Он был хорошим человеком. Но тем не менее... Прочитав мое ходатайство очень внимательно, и терпеливо выдержав мою демонстрацию теории трещин на примере кусочка швейцарского сыра, принесенного из дома, он только спросил меня, понимаю ли я все последствия моего ходатайства, и не забыл ли я, что дело находится на контроле в ЦК. — Понимаю, Виктор Онисимович, все понимаю, и ничего не забыл. Но я обязан выполнить честно и до конца свой профессиональный долг защитника. — Через три дня истекает срок расследования дела. В понедельник дело должно быть уже в суде. Какая может быть теперь повторная экспертиза? И что мне скажет Виктор Васильевич (Найденов)? Он же с меня голову снимет. Нет, уж извини меня (мы уже были на «ты»), но лучше я подставлю ему твою голову. Посиди здесь. Я пойду, доложу ему о твоем ходатайстве.

Не буду описывать безобразной сцены в кабинете В.В.Найденова, разыгравшейся через полчаса, когда меня пригласили к нему. Скажу лишь, что тогда впервые проявилась моя строптивость адвоката. Могу еще заметить, что вход в кабинет В.В.Найденова, вскоре ставшего зам. Генерального прокурора СССР, мне был закрыт навсегда. Замечу также, справедливости ради, что мои жалобы по другим делам он рассматривал впоследствии очень внимательно и, пожалуй, даже более или менее объективно. В ходатайстве мне было, конечно, отказано под тем предлогом, что если суд найдет нужным, то мое ходатайство может быть удовлетворено судом.

Суд действительно удовлетворил мое ходатайство и назначил в ходе процесса повторную комиссионную экспертизу, поручив проведение ее нескольким выскребцевым. Стоит заметить также, что председательствующий по делу молодой тогда еще член Мособлсуда Буров (впоследствии член Верховного суда РСФСР) все понял и в неофициальной беседе со мной деликатно, но едко парировал мои доводы о невиновности моего подзащитного: — Уж если вы, адвокат, далекий от сопромата и механики, до копались до теории трещин, то уж ваш Иванов — инженер, закончивший МИИТ, должен был разобраться в этом деле, поднять своевременно тревогу и организовать проверку прочности всех пешеходных мостов на Московской железной дороге с учетом этой теории. — Помилуй Бог! Его же этому в МИИТе не учили. И таких приборов, которыми можно было бы проверить скрытые трещины в металле старых мостов, в МПС не существует. — Вот ему и надлежало ставить вопрос о разработке и выпуске таких приборов.

Кстати, вызванный в качестве свидетеля в суд заместитель министра путей сообщения, который ведал материально-техническим снабжением, показал, что годовые заявки МПС на металл удовлетворяются всего на 15—20%, а для замены металла на всех старых мостах потребовалось бы более 160 лет. За это время новые мосты тоже пришли бы в негодность. Однако самое главное я, кажется, упустил. Проведенной по моему ходатайству металлографической экспертизой было установлено, что железо, из которого были изготовлены обрушившиеся конструкции пешеходного моста, выпускалось заводами до 1864 года, когда были изменены сортаменты (по нынешнему — стандарты) на угловое и тавровое железо.

Заканчивая рассказ об этом деле, хочу отметить, что оно сыграло свое положительное значение в обеспечении безопасности пассажиров на железнодорожном транспорте. После этой катастрофы были закрыты полностью или частично почти все старые пешеходные мосты на многих станциях Московского железнодорожного узла и начато строительство подземных переходов для пешеходов. Что касается результатов дела для подсудимых, то их действия (или, точнее, бездействие) были переквалифицированы на халатность и все они получили небольшие сроки наказания, которые к тому времени почти полностью они уже отбыли. Иванов, конечно, получил больше всех, как «паровоз» и для острастки за мою строптивость (думаю, что не без давления Прокуратуры РСФСР). Однако он на меня не обиделся, а деканат инженерного факультета МИИТа пригласил меня читать лекции по основам советского права, от которых я, правда, вскоре был вынужден отказаться из-за перегруженности на основной работе.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments