jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Category:

Михаил Глебов. Рукопись "Советское строительное проектирование" 4

Люмпенизация инженеров Хотя проектировщики были по уши завалены не касающимися их делами, власть предержащим этого казалось недостаточно, и они непрестанно пытались выдумать новые. И чем дальше время катило в Застой, тем все гуще поступали в институт самые невообразимые разнарядки.
Когда по соседству завершалось строительство или капитальный ремонт какого-нибудь дома, инженеров-строителей направляли туда в качестве чернорабочих. Прораб объяснял, что следует сделать, и пропадал до вечера. Большей частью приходилось освобождать здание от гигантских объемов строительного мусора, который рабочие бросали себе под ноги и считали ниже своего достоинства убирать.

Иные помещения были завалены грязью до половины. Здесь вперемешку валялись обляпан-ные цементом доски с торчащими кривыми гвоздями, битый кирпич, комья ссохшегося бетона, ржавая перекрученная арматура, бутылки, рваное тряпье и просто песок. По темным, неряшливым, остро пах-нущим сырой штукатуркой помещениям, где в углах чернели кучи дерьма, бродили проектировщики с совковыми лопатами, сгребая все это и выбрасывая в окна.

Чтобы очистить несколько смежных комнат, бригаде порой требовался целый день. Мусором были завалены даже наружные леса, на которые приходилось выбираться с лопатой и, балансируя на шатких подмостях, наводить порядок. Внизу группы мужчин с грохотом закидывали мусор в кузова самосвалов. Иную бетонную чушку волокли втроем и, присев и натужившись, пытались перевалить через борт; дру-гие по мере сил тянули сверху; чушка неустойчиво замирала на острие борта и затем решительно ру-шилась назад, бухая об асфальт и разбрызгивая острые осколки. К вечеру являлся прораб и критиче-ски осматривал убранные помещения; старший бригады семенил следом и старался его не сердить. Прораб царственно указывал на недоделки, которые с готовностью исправлялись; наконец всю бригаду отпускали домой.

Иногда министерство, к которому принадлежал институт, затевало собственное строительство; в этом случае походы на стройку достигали масштабов эпидемии и, в сочетании с прочими повинностями, от которых никто не освобождал, окончательно дезорганизовывали проектную жизнь. Подшефный колхоз также нередко затевал строительство очередного коровника, куда направлялись дополнительные бри-гады мужчин. Некоторые работали на колхозной лесопилке, подкатывая бревна и оттаскивая готовые доски. Самые предприимчивые налаживали отношения с председателем, выполняли срочные работы и получали за них неучтенные деньги. Многие даже возвращались сюда шабашить на целый отпуск и не оставались внакладе.

Для автолюбителей существовал оригинальный вариант ДНД: нацепив красные повязки и вооружась полосатой палкой, они помогали постовым регулировать движение на перекрестках. Им выдавали удо-стоверение автоинспектора и броскую табличку с этой же надписью, которую они прикрепляли к зад-нему стеклу своей машины. Милиция считала их союзниками и штрафовала редко.

В летние месяцы, согласно райкомовской разнарядке, по одному-два комсомольца из каждого отдела направлялись вожатыми в пионерские лагеря. На этот случай в каждом институте имелась целая обойма завсегдатаев, рассматривавших привольную лагерную жизнь как дополнительный отпуск. Главным их интересом были взаимные амуры, которые, если судить по неосторожным репликам, иногда затрагивали и наиболее раскованных подопечных. Некоторые, вернувшись, все никак не могли ус-покоиться, тяжело вздыхали и облизывались.

Наиболее сварливых сотрудниц регулярно направляли в суды в качестве народных заседателей, официально представлявших там интересы общественности. Заседания вел судья, а решения при-нимались совместно этой тройкой. Но поскольку заседатели не имели никакого юридического образо-вания и опыта, то в большинстве случаев тупо поддакивали судье, который, таким образом, оказывал-ся полностью бесконтролен. В самом институте всегда не хватало уборщиц, и некоторые женщины-инженеры в целях приработка соглашались по совместительству убирать помещения своих отделов. Дождавшись окончания рабо-чего дня, они прятали калькулятор и брались за тряпку, но поскольку при этом чувствовали себя глубоко оскорбленными, особой чистоты от них ожидать не приходилось.

По мере того, как магазины пустели и все больше продуктов приходилось добывать с черного хода, тамошнее начальство отказывалось отоваривать институт, если взамен им не предоставляли сотрудников для погрузки и прочих тяжелых работ. Аналогичным образом действовала институтская столо-вая, где инженеры, чередуясь, мыли посуду, таскали котлы, выносили мусор и т.п.

В 1970 году, когда государство с помпой отмечало столетие со дня рождения Ленина, а дела между тем шли все хуже, у кого-то возникла мысль возродить субботники революционных лет под тем предлогом, что Ленин однажды назвал их школой коммунизма. Это были бесплатные выходы на внеуроч-ную работу по идейным соображениям: история утверждает, что служащие Каланчевского железнодо-рожного депо, осознав опасность разрухи на транспорте, по собственной инициативе отремонтировали несколько паровозов. Их трудовой почин подхватили в разных местах, и даже сам Ленин тащил на уборке Кремля вошедшее в анекдоты бревно. На самом деле субботники являлись весьма неэффек-тивной формой рабского принуждения к труду; они приносили мало пользы и вызывали такое раздра-жение, что от них вскорости пришлось отказаться.

Теперь этот исторический казус был реанимирован: отныне дни рождения вождя мирового пролетариата (22 апреля) следовало отмечать коммунистическим трудом, т.е. субботником, который организо-вывался в ближайшую к годовщине субботу. Плановики заранее высчитывали, сколько денег обыкно-венно вырабатывает их организация за один день, и эту сумму перечисляли государству в фонд суб-ботника, из которого затем (как писали газеты) финансировалось строительство школ, больниц и про-чих социальных радостей. Очень скоро закрепился второй, осенний праздник труда, уже вовсе без всякого оправдания. Время от времени местное руководство добавляло еще субботники от себя.

На практике субботники проводились трояко. Весной сотрудники большей частью выходили на уборку заваленных мусором и прошлогодней листвой газонов, сгребали все это кучами и грузили в самосвалы. Другой вариант касался той же стройки. Но чаще всего субботник оборачивался обыкновенным рабо-чим днем, только бесплатным. Ответственно относившиеся к своему делу проектировщики нередко даже радовались возможности немного продвинуть горящую работу, от которой их постоянно отрыва-ли; однако большинство дрожало от злости и считало своим долгом вовсе не прикасаться к чертежам. Вообще субботники, составляя ничтожный процент досаждавших инженерам повинностей, почему-то вызывали у них непропорционально сильные эмоции и приносили стране гораздо больше идеологиче-ского ущерба, чем материальной выгоды.

Иногда делались попытки загрузить проектировщиков чем-либо уж вовсе неподходящим. К примеру, однажды мужчин хотели принудить кататься в автобусах контролерами и проверять билеты. Когда по-добная дикая разнарядка спускалась в отдел, там глухо гудели и наконец разражалась буря. Кто-нибудь самый смелый решительно заявлял, что скорее готов уволиться, а этого делать не станет; другие шумно поддерживали его и даже отправляли депутацию к директору. Тот, кряхтя, ехал в райком объясняться. Когда отказы начинали сыпаться со всех сторон, там наконец приходили к выводу, что перегнули палку, и неудачная инициатива предавалась забвению.
* * *
В результате исполнения всех этих повинностей проектный институт терял около половины своего рабочего времени, и потому вынужден был содержать и оплачивать вдвое больше сотрудников, чем действительно требовалось для дела. Получалось, что государство давало множеству своих граждан бесплатное высшее образование лишь затем, чтоб они грузили в колхозах картошку, дежурили вечерами на улицах и подметали газоны. И чем дальше катилось время, тем все гуще сыпались разнарядки и разнообразнее становились повинности.

Некоторые из них, вроде уборки урожая, еще можно было оправдать крайней необходимостью, авралом, подобно тому как всем миром тушат пожар или отбивают врага. Но люди видели, что на них под благовидными предлогами просто переваливают чужую грязную работу, которую там никто не хочет делать, или за которую государство не желает соответствующим образом платить. Более того, на каждом шагу оказывалось, что работники подшефных организаций, которым они приезжали помогать, сами никогда не работали, а только указывали и проверяли, считая себя местной аристократией, а присланных инженеров - жалкими и бесправными поденщиками.

Особенно обескураживало, что эти грязные, неквалифицированные и даже попросту оскорбительные для всякого образованного человека работы в глазах институтского начальства имели явный приоритет перед основной проектной деятельностью, которой инженерам дозволялось заниматься урывками и требовалось безоговорочно бросать при поступлении очередной разнарядки. Человек мог годами чертить ерунду и раз за разом срывать сроки, и это ему охотно прощали, тогда как малейшее уклоне-ние от грязных повинностей считалось почти политическим преступлением и сурово наказывалось. Проектные коллективы превратились в бригады разнорабочих, коротавшие время за чертежами в ожидании своего настоящего дела. Еще удивительнее, что подобная же участь постигла квалифицированных заводских рабочих, непрестанно отрываемых от станков, и вообще всех, кто занимался в на-шем отечестве чем-либо путным.

Нетрудно представить, до какой степени подобная практика расхолаживала людей и вселяла презрение к их основной профессии. Больше других страдала молодежь: поскольку новички мало что умели полезного, начальство без конца гоняло их по колхозам и базам, где они не только не могли усовер-шенствовать свое мастерство, но даже теряли прежние институтские знания. Некоторые справедливо решали, что если инженерная должность на практике заключается в одних овощных базах, гораздо выгоднее прямо устроиться на эту базу, наживать состояние воровством и свысока распоряжаться своими бывшими коллегами.

Создав уравниловку, советское государство обескровило нижние ярусы общественной пирамиды, за-нимавшиеся грязными, неблагодарными, но необходимыми обществу делами. И когда там не осталось исполнителей, грязная работа вышла из своих естественных берегов и потекла вверх, размывая и пачкая все следующие яруса, кроме самой макушки. И все, что в этих ярусах еще сохранялось здорового, красивого и полезного, под действием агрессивной донной грязи быстро обращалось в ничтожество. Люмпены, поднявшись наверх, остались теми же люмпенами, лишь добавив к прочим своим недостаткам вульгарное самомнение; но образованные люди и квалифицированные работники, против своей воли втянутые в люмпенский обиход, безнадежно растворялись там, словно жемчуг в уксусе, и сами люмпенизировались.

Именно в застойную эпоху люди, по традиции считавшиеся интеллектуальной элитой нации, научились материться, словно сапожники, не стесняясь женщин, и напиваться водкой до невменяемого состояния. Тогда же из самых недр люмпенской толщи проклюнулось и вызрело общественное убеждение, что трудиться непрестижно, даже стыдно, что работают одни дураки, а умные - те, кто хитростью или даже прямым насилием существует за чужой счет. Отсюда оставался всего один шаг до чисто кри-минального менталитета, который и не замедлил восторжествовать с началом так называемой Пе-рестройки.

Загнивание проектного дела Наша затянувшаяся экскурсия по бескрайним просторам советского строительного проектирования приближается к финишу. Мы - вкратце и донельзя поверхностно - рассмотрели, откуда и зачем оно возникло, на какую теоретическую базу опиралось и как было организовано практически. Мы позна-комились с людьми, носившими звание инженеров, с их деловыми способностями, условиями работы и теми привходящими обстоятельствами, которые разнообразили или отравляли их существование. Пе-ред нашими глазами развернулась обширная, объемная панорама целого сегмента советского обще-ства 1950-80-х годов, жившего своей - относительно замкнутой - жизнью, своими - относительно обо-собленными - интересами и, наряду со множеством других сегментов, вносившего свой необходимый (и незаменимый) вклад в общий котел государственной экономики.

Однако даже самого поверхностного обзора достаточно для того, чтобы почувствовать смутное неблагополучие, ту трудноопределимую заразу и гниль, что тонкими ручейками растекается по всем сосудам организма, незаметно, но неуклонно ведя его к гибели. Если у человека разболелся один какой-нибудь орган, врачи могут его оперировать, удалить, пересадить. Но что поделаешь с диабетом или зараже-нием крови, которые не локализованы там или здесь, но порождают всеобщее гниение плоти на микро-скопичеком, клеточном уровне? Этот организм обречен, и вопрос упирается уже не в способы излече-ния, а лишь в сроки его окончательной гибели.
* * *
Первейшей и самой главной причиной такого гниения была экономическая политика советской власти. Частных хозяев, заинтересованных в эффективности производства, не осталось, а государственные чиновники, являвшиеся обыкновенными винтиками и ни в чем не заинтересованные лично, относились к делу с той степенью безответственности, которая позволяла им избегать нареканий от других чинов-ников, старших по должности. Те, старшие, также смотрели наверх, вследствие чего взгляды всей управленческой пирамиды стекались к самой ее вершине, откуда сыпались молнии и пряники, и каждый чиновник стремился избежать первых и нахватать побольше вторых. А поскольку обожествляемый вождь, в одиноком величии занимавший эту вершину, не мог лично вникать в миллионы ежедневно возникавших проблем и волей-неволей решал их навскидку, быстро и круто, - важную роль стала играть показуха: способность просто, наглядно и доходчиво, не утруждая августейшего правителя, "показать товар лицом" и получить за это пряник. Кроме того, вокруг престола терлись прихлебатели, наушники и подхалимы, которые за известную мзду умели так представить дело, что правый оказывался ви-новат, а виноватый прав.

В результате карьера всякого чиновника в гораздо большей степени зависела от его личной изворот-ливости, чем от реального положения дел. Если же эти дела оказывались простым довеском к началь-ственному креслу, счастливый обладатель оного должен был только не допускать прямой катастрофы, полагаясь во всем остальном на волю судьбы да на своих столь же безответственных подчиненных. Атмосфера всеобщего безразличия стекала по склонам пирамиды до самой подошвы, где копошились никому не нужные конечные исполнители и ни в чем не могли добиться толку. Если же в пылу наивного правдоискательства они осмеливались вскарабкаться на ближайшую ступеньку и озадачить своими проблемами тамошнего чиновника, нарушив его сладостный покой и отчетное благолепие, то получали за это по шапке и кубарем скатывались обратно вниз.

Такая система хозяйственного управления на поверку оказалась даже менее эффективной, чем классическое рабовладение. Там хотя бы существовал целый класс заинтересованных людей - рабовладельцев, безуспешно боровшихся с саботажем рабов и апатией надсмотрщиков. Но в условиях совет-ской диктатуры свободно выражать свою волю мог только один-единственный человек, а подчиняв-шаяся ему пирамида охватывала все население многомиллионной страны. Пока этот человек (Сталин и отчасти Хрущев) по тем или иным личным причинам относился к государственным делам всерьез, управленческая машина (при всей ужасающей неэффективности) еще как-то работала. Когда же им на смену пришли вовсе пустые людишки, озабоченные одной своей сытостью и покоем и согласные тер-петь любое очковтирательство, лишь бы их не тревожили, - жизнь остановилась.
Но никакой живой процесс в принципе не может остановиться. Если он не развивается, не идет вперед, то начинает деградировать, разлагаться и гнить.

В результате основополагающей чертой советской экономики стала всеобщая вопиющая бесхозяйственность. Бюрократическая пирамида уподобилась слепому гиганту, который либо крушил все, что подворачивалось под руку (при Сталине), либо (впоследствии) мирно дремал, предоставив подопечно-му обществу существовать и выкручиваться своими силами.

В первом случае люди чувствовали себя, словно солдат под обстрелом, который не знает, куда попадет следующий снаряд, и само попадание это - случайное и бессмысленное - выглядело злой пароди-ей на реальное правосудие. Если в доме обваливалось перекрытие, на заводе взрывалась домна, а безоружная дивизия под натиском немецких танков откатывалась на восток, никто из начальников не желал вникать в обстановку и разбираться в причинах, но взамен устраивал карательную акцию - хватал, сажал, избивал, расстреливал, всюду искал измену и, погубив множество непричастных людей, успокаивался, предоставив заменившим их новичкам выправлять ситуацию по своему разумению.

Верховная власть не столько руководила хозяйственными процессами, сколько висела дамокловым мечом над головами исполнителей, каждая оплошность которых могла стать последней в их жизни. Отсюда рождалась всеобщая перестраховка, безынициативность и категорическое нежелание брать на себя никакую ответственность. Каждый стремился удерживаться строго в рамках распоряжений своего на-чальника, чтобы иметь возможность ими оправдаться, если дела вдруг примут дурной оборот.

Когда времена изменились и свирепый гигант успокоился и задремал, эта привычная, вошедшая в кровь безынициативность исполнителей обернулась другой стороной. Всем было ясно, что трудовая доблесть не окупается, ибо сама по себе (в отрыве от карьерной показухи) не приносит ни денег, ни социального статуса, ни должностного роста, но беспокоит сладко дремлющих наверху чиновников, вызывая у них спросонья недобрые чувства и соответствующую реакцию.

И тогда общество разделилось на три неравные части. Одна - маленькая, но плотная - устремила все свои способности на карьерный рост, пробиваясь в толщу пирамиды через комсомольские и партийные каналы, родственные связи и т.п. Другая - покрупнее, - приняв за аксиому, что "от трудов праведных не наживешь палат каменных", а между тем страстно желая иметь эти палаты, пустилась в полукрими-нальную, теневую деятельность, подрабатывая, приворовывая и мало-помалу обзаводясь бытовыми благами. Третья же, самая большая, отчаявшись добиться чего-либо честным путем и не желая (или не умея) присоединиться к двум предыдущим группам, тупо коротала свою жизнь между ненужной рабо-той и постылым бытом, находя единственную усладу в пьянстве, семейных дрязгах и любовных изме-нах. И сколь ни велики были различия между этими группами, все они сходились в одном: в полном отсутствии интереса к своему прямому делу.

В таком положении только державный кнут мог подвигнуть их на сколько-нибудь продуктивную деятельность. Но государственные чиновники, державшие в руках этот кнут и уже не понукаемые сверху, хотели только личного покоя, почета и достатка и, таким образом, сами оказались частью безнадежно загнившего общества. Никому ничего не было нужно, кроме мелких шкурных выгод, и государственный интерес, прежде вбиваемый в умы палкою, остался теперь легким туманом над головами, который на-пускали досужие политинформаторы. Но государство от этого пренебрежения никуда не исчезло; оно продолжало существовать вместе с населявшим его обществом и всеми объективными потребно-стями этого общества; и чем хуже эти потребности удовлетворялись, тем тяжелее становилась жизнь для всего общества в целом.
* * *
Пытаясь разобраться в абсурдах советской жизни, следует исходить из двух ключевых предпосылок: (1) нежелания начальников утруждать себя чем бы то ни было, и (2) их мелких корыстных интересов. Почти никакое решение не принималось исходя из действительной пользы дела, но так, чтобы не при-кладывать рук и при этом урвать крупицу (до смешного маленькую) в свой карман. Чиновники не стеснялись тратить миллионы государственных средств на закупку никому не нужного оборудования за рубежом - только для того, чтобы получить возможность съездить туда в командировку и раздобыть японской магнитофон, калькулятор и несколько платьев жене. Так называемые "рационализаторы" принимали странные, рискованные технические решения в надежде на грошовую премию. Целые институты создавались для удовольствия какого-нибудь министерского сынка, который занимал там ди-ректорское кресло; ему выделялись деньги, нанимался штат сотрудников, и никого не волновал вопрос, чем все они, собственно, будут заниматься.

Как я уже отмечал выше, вчерашние люмпены, получив в послереволюционной неразберихе статус советских служащих, прежде всего стремились закрепить его - тем, что со своими женами и домочадца-ми оседали в столичных конторах на бумажных должностях, нисколько не интересуясь сутью этих должностей, а только теплыми комнатами, чистой одеждой и полным отсутствием физического труда. Они даже были согласны получать посредственную зарплату, лишь бы не возвращаться в свои цеха и коровники. Другой гарантией "интеллигентского" статуса являлось поголовное высшее образование их детей и внуков. Институты ударными темпами клепали кадры для контор, которые все увеличивались в числе, гостеприимно размещая вчерашних выпускников. Эти новые служащие, в свою очередь, посы-лали толпы уже собственных детей на штурм приемных экзаменов, и так год от году раскручивалась огромная и обременительная для государства спираль, плодящая все новых паразитов и отвлекающая рабочую силу с действительно важных участков.

Но эти так называемые "бумажные должности" - вожделенная мечта все умножавшихся советских паразитов - по своему назначению являлись головным мозгом общества, от правильности и эффективности работы которого напрямую зависит жизнь всего организма. Паразиты не желали понимать, что мягкие стулья и теплые комнаты служили необходимыми условиями квалифицированного управленческого труда; они видели только внешние атрибуты своих должностей и толпами набивались в эти комнаты, но не приносили никакой пользы и даже активно мешали тем редким единицам, которые со-ответствовали своему месту и пытались предпринимать что-то полезное.

Эта напасть, жестко и дальновидно сдерживаемая диктаторами типа Сталина и Мао Цзе Дуна (вспомним его знаменитую "культурную революцию" и "огонь по штабам"), в застойные времена обрушилась не только на управленческие структуры, но и на все мыслимые учреждения, где дозволялось сидеть в тепле и не махать лопатой. В их числе оказались даже научные и творческие организации (в Большой театр, к примеру, налезло несколько тысяч исполнителей, которые выходили на сцену два-три раза в год), и уж тем более проектные институты любых направлений.

Советское проектное дело, таким образом, попало в вилку двух противоположных и даже взаимоисключающих тенденций. С одной стороны, государственные интересы требовали дешевых и качествен-ных проектов, по крайней мере не уступающих западным аналогам, для чего были необходимы квали-фицированные кадры и рациональная организация их труда. Но такие институты заведомо не могли приютить массу полуобразованных бездарей. С другой стороны, реальные советские люди видели в проектных конторах лишь теплые местечки для себя и своих ближних, и заполоняли их, подобно саранче; но тогда уже не приходилось ожидать от них полезной работы. До тех пор, пока Сталин требовал результатов, верх брала первая тенденция, однако едва наверху восторжествовала благодушная успокоенность, - тут же победила вторая.

Вся послесталинская экономическая политика неуверенно балансировала между этими двумя полюса-ми - между государственной необходимостью и реальным положением дел. Конечно, страна нуждалась в научных открытиях, качественных проектах и т.п.; но, с другой стороны, правители не могли замах-нуться на ту систему, в которой так удобно паразитировали их бесчисленные домочадцы, родственники и - взглянув шире - до опасности весомая часть населения страны. Единожды наплодив паразитов, советская власть оказалась вынуждена кормить их точно так же, как римские императоры во избежание неприятностей откупались от своего плебса хлебом и зрелищами. Правда, можно было вслед за Мао Цзе Дуном замахнуться на "культурную революцию" или на вариант новой ежовщины; но тогда - через малое время - никто не гарантировал безопасность и самих организаторов таких вещей.
Отсюда возник совершенно непродуктивный компромисс, не разрешавший означенного противоречия, но сглаживавший его и загонявший вглубь, в надежде, что на период правления сегодняшних чиновни-ков дело еще не успеет докатиться до катастрофы.

Во-первых, все "бумажные должности" негласно разделили на две категории - важные и не важные для существования страны, точнее, для сохранения в ней власти все той же партийной олигархии. К пер-вым относился главным образом оборонный комплекс и силовые ведомства; сюда паразитов по воз-можности старались не допускать; однако по мере того, как ослабевала государственная власть, огра-ничения становились все более формальными. Вторые включали всю остальную жизнь общества - гражданскую промышленность, сельское хозяйство, науку, социальную сферу. Правительство как бы заранее смирилось с неэффективностью здешних организаций, глядя на нее сквозь пальцы и покрывая фактические убытки расширенной продажей нефти за рубеж. В конце концов, одни обыватели проекти-ровали аварийные здания для других обывателей, третьи из-за прилавка хамили четвертым, пятые по больницам и поликлиникам сводили в могилу шестых, но все это ползало и копошилось далеко внизу и лично к правителям и их семьям не имело никакого отношения.

Во-вторых, касательно этих неэффективных учреждений проводилась политика шаткого равновесия между деловой полезностью и социальным спокойствием. Директора и секретари парткомов балан-сировали между Сциллой невыполнения плана и Харибдой возмущения подопечных паразитов ущем-лением своего права на безделье, при необходимости жертвуя первым и категорически не допуская второго. А поскольку с годами эта тенденция все усиливалась, проектные институты стали превра-щаться в отстойники бесполезных, но - тем не менее - неприкосновенных людишек, незаработанные оклады которых фактически являлись формой государственной оплаты их лояльности существую-щему строю. Им дозволялось почти ничего не делать в обмен на социальную пассивность и покор-ность начальству.
* * *
Из такого положения вещей естественным образом вытекали многочисленные печальные следствия, которые, все умножаясь в числе, переплетаясь и взаимно усиливая друг друга, ко времени распада Со-ветского Союза окончательно дезорганизовали проектное дело страны. Вряд ли кому под силу разло-жить их по полочкам и логически вывести одно из другого. Проклевываясь в разных местах и испод-воль набирая силу, они стремительно разрастались метастазами, словно рак в больном организме, и наконец до такой степени пропитали его насквозь, что немногим уцелевшим толковым инженерам ста-ло невмоготу заниматься своей работой.

Когда в послесталинское время в проектные организации усилился приток паразитов, правительство заметило эту опасность, но предпочло бороться с нею чисто российским способом: не контролировать численность институтов и их штаты, а просто сократить оклады всем сотрудникам без разбора. Трудно сказать, какими соображениями руководствовались государственные мужи, принимая такое решение; не исключено, что первую скрипку сыграло мстительное желание бездарных выскочек насолить "этим гнилым интеллигентам".

Как и всегда бывает в таких случаях, результат оказался противоположен ожидаемому. Паразиты никуда не исчезли, потому что превыше всего ценили свой социальный статус и теплые комнаты (что са-мо по себе было значительно важнее, чем две-три лишние десятки). Более того, чувствуя себя неза-служенно обиженными, они получили моральное право упираться против затруднительных работ, дер-зить начальству и часами прохлаждаться в курилке. Если же дельному инженеру пытались немного по-высить оклад, они всей толпой ударялись в истерику, и руководство института, стремясь избежать масштабного конфликта с неизбежными жалобами в инстанции, обыкновенно шло на попятный. Тогда получалось, что инженер, выполнявший трудные задания, не имел от того никаких льгот, кроме всеоб-щей ненависти, - и он поневоле раскаивался в избранной им профессии.

Необдуманно раскрутив маховик "высшего образования", советские правители уже не могли его оста-новить. С каждым годом в Москве и других крупных городах, а наконец во всех областях и даже от-дельных райцентрах стали, как грибы, возникать новые техникумы, институты и даже целые универси-теты. В каждом из них непрестанно росло количество факультетов, а на факультетах - число групп. В 1946 году, в разгар послевоенной разрухи, Московский инженерно-строительный институт имел на сво-ем главном фаультете ПГС всего три группы; в 1978-м я поступил уже в группу за номером 28, а еще через несколько лет их число приблизилось к сорока. Пропаганда вовсю кричала о передовой совет-ской науке, о наибольшем в мире количестве врачей и учителей на душу населения, о целой армии студентов (в Москве, по моей памяти, их было не менее трехсот тысяч), готовившихся взять в свои умелые руки народное хозяйство страны. И под прикрытием этой словесной трескотни все новые вол-ны паразитов закачивались в болезненно распухшие "бумажные профессии", парализуя там всякую полезную деятельность.

Проблема усугублялась тем, что сами эти паразиты становились все более удручающего качества. Ибо "конторская работа", составлявшая предмет вожделения их рабоче-крестьянских родителей, теперь, когда все они и их родственники надежно закрепили за собой статус советских служащих, стала ка-заться чем-то естественным, неотъемлемым, той исходной точкой жизненного пути, без которой нельзя обойтись, но на которой смешно останавливаться. Скудно оплачиваемые инженерные профессии впа-ли в немилость и вызывали плохо скрываемое презрение; конкурсы в технические вузы неуклонно со-кращались. Теперь сюда шли главным образом те неудачники, кого родители не сумели пристроить на престижные гуманитарные факультеты. Юношей привлекала возможность уклониться от солдатчины, девушкам требовался диплом в приданое, чтобы не выглядеть в глазах потенциальных женихов фаб-ричными простушками. Ни те, ни другие нисколько не интересовались профессией, которой их обучали, и многие даже не думали связывать с ней свое будущее. Впрочем, об этом я уже писал в отдельной главе.

С другой стороны, тотальная стандартизация, словно джинн, выпущенный из бутылки, со своими бес-численными ограничениями, мелочными придирками и всевидящим нормоконтролем, унижая и опле-вывая настоящих инженеров, всячески играла на руку окружавшим их бездарям, создавая иллюзию, будто точное знание размеров углового штампа и прочих чертежных правил вполне заменяет сопромат со строительной механикой. Людей безрассудно отучали от самостоятельных расчетов и тыкали носом в серии, те привыкали к ним и наконец уже не могли шагу ступить без чужой подсказки. Я встречал по-жилых сотрудников, которые боялись принять малейшее самостоятельное решение, но в точности помнили, на какой странице какого типового альбома имелся подходящий пример. Тот же, кто выпускал эти альбомы и вообще чертежи, не шедшие прямо на стройку, - привыкал к безответственности и без-наказанности, чувствуя себя барином и презирая тех, на кого нагружали действительно необходимую работу.

Партийные, комсомольские и профсоюзные организации изощряли свои способности в изобретении никчемных и хлопотных общественных дел. Выпускались трудоемкие стенгазеты, которые никто не читал; подготавливались политинформации, которых никто не слушал; организовывались собрания, где все только дремали. А между тем все это делалось сотрудниками в рабочее время, вынуждая их товарищей выпускать чертежи за себя и за них.
Что же говорить о всякого рода овощных базах, подшефных колхозах и прочих радостях позднего со-ветского времени? Дискредитация инженерной профессии достигла своего предела. Теперь роли окон-чательно поменялись: пьяные бригадиры в валенках, уборщицы и грузчики свысока руководили брига-дами инженеров, отдыхая в теплых бытовках, пока те ворочали тяжести на морозе.

Драма сменилась трагедией, трагедия - фарсом, а фарс дошел уже до такой степени, что затянувшаяся пьеса явно приближалась к решительному и немилостивому концу.

Разумный человек понимает, что даже овощи на грядках требуют заботливого ухода - полива, подкормки, прополки, - и если пустить дело на самотек, огород в две-три недели покроется густым и бесполезным бурьяном. Именно это естественным образом произошло в советском проектировании. Те, кто должен был рационально организовать работу, в ней совершенно не разбирались и потому охотно слушали всевозможных паразитов и бездарей, мнения которых были удобопонятны, в то время как та-лантливый инженер городил что-то заумное и, конечно, был неправ. Невежда, поставленный во главе, неминуемо приближал к себе таких же невежд, и они вместе проводили "искусственный отбор", выдав-ливая из проектных организаций знающих, дельных людей.

На исходе Перестройки этот процесс уже почти дошел до своего логического завершения. Толковые инженеры были унижены, бездари и невежды торжествовали. Но отсюда вовсе не вытекала необходимость разогнать их всех без разбору и навесить на двери институтов амбарные замки. Если вследствие небрежности мой огород зарос бурьяном, я должен не перепахивать его трактором вместе с сорняками и остатками овощей, а аккуратно прополоть, спасая то, что еще можно спасти, и повторно засеять ого-лившиеся места.

Тем более, что - как это ни парадоксально звучит - в Советском Союзе со временем накопилось немало инженеров, по крайней мере не уступавших благополучным западным собратьям. Это были специали-сты особой, чисто российской селекции, незаменимые в суровых отечественных условиях. Они не тре-бовали золотых гор, но довольствовались мизерными окладами и даже, страдая извечным российским идеализмом, согласились бы сами доплачивать, только бы им не мешали заниматься полезным делом. Не имея ни толковых справочников, ни счетной техники, ни даже нормальных карандашей, превозмогая тупость исполнителей и недоброжелательство начальников, они ухитрялись создавать оригинальные конструкции и охотно брали на себя ответственность за нарушения параграфов какого-нибудь устаре-лого СНиПа. Не ведая чистоплюйства западных "белых воротничков", они лазили в сапогах по строй-кам, матерно вразумляли прорабов и рабочих и, получив под конец грошовую премию, чувствовали всем сердцем, что живут на свете не зря.
Источник http://dwg.ru/dnl/11491
"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments