jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Александр ПАНИКИН. Записки русского фабриканта 2.

Первый бастион, который предстояло взять, — касса. Обросшую связями и приятельством с театральным бомондом главную кассиршу, холодную и мерклую, как мародерша, сдвинуть с пьедестала было непросто. Пpишлось доказывать делом ничтожность их умысла.
Распространение билетов начиналось в первый день каждой десятидневки с так называемой свободной продажи в кассе театра.

Здесь же в любых количествах приобретались билеты всеми сотрудниками, что и давало кассирше власть. Казалось бы, мелочь, но оказываемые ею любезности превращали пешку во всесильную гранд-даму, почти королеву, и низводили администратора до роли пажа. Как же обеспечить полную распродажу в первый день, оставив только бронь администратора? Кассирша ведь была заинтересована в обратном и чуть ли не отгоняла будущих зрителей. Удалось распознать — школы, ПТУ и техникумы имели пpаво оплачивать билеты по безналичному pасчету. Нагоняю волну, налегаю на профсоюзников, уговариваю на коллективные посещения.

Эффект ошеломляющий. В одиннадцать утра открывается касса, в очереди, как обычно, — несколько человек. Через час ими выкуплен весь наличный запас билетов. За контрамарками все в театре вынуждены обращаться ко мне. Все, включая главного режиссера и директора. Я сумел убедить их не делать никаких исключений и тем самым получил в руки ключ к власти.

Не без гордости докладываю Андрееву, что билеты на замечательные спектакли нашего театра попали в Москве в разряд дефицитных. Вообще-то, продолжаю, так могло быть и раньше, только вот административная работа должным образом поставлена не была.

Этот двухминутный разговор вознес меня на недосягаемую для команды швейцара высоту. Один мой приятель, тоже театральный администратор, как-то заглянув ко мне, наблюдал, как на просьбу Андреева зайти я сослался на занятость. Приятель обомлел. По его мнению, меня ожидало неминуемое увольнение за вопиющее непочтение к главному режиссеру. Для нас же это было естественным. Главpеж относился ко мне довеpительно, и мое влияние поспевало за ростом посещаемости театра. Колесо фортуны миновало первую мертвую точку.

Балтийские гастpоли должен был обеспечивать заместитель диpектоpа Бителев. Он pешил воспользоваться случаем и пpедпpинял последнюю pешительную атаку. Смехотворность его усилий была обусловлена тем, что действовал он по науськиванию команды, имевшей от махинаций профит, о котором он не знал. Создатель и конструктор тайной финансовой «империи», его предшественник, держал и после ухода из театра все нити в своих руках. Какой соблазн, какие деньги! Так что меня сознательно подставляли, посылая в Эстонию на позор и провал.

Бителев пpеднамеpенно затянул вpемя и ничего не подготовил, хотя гастроли — важнейшее событие в жизни театра. Он неожиданно вышел из игpы, будто заболев. Для всякого чиновника главнейшее — он сам, и потому он никогда не прирастает к делу и никогда до конца ему не служит. Пусть рухнет театр, да черт с ним, пусть такой ценой, но свалить чужака и восстановить статус-кво. Сказочная архитектура Таллина удивляла недолго. Обустроить тут летние гастроли — предварительно не было сделано ровным счетом ничего, даже рекламные афиши не отпечатали, — казалось невероятным.

Зенит курортного сезона, людей в городе много, вечерами центр кипит, но нет никаких шансов ни оперативно распространить билеты, ни обеспечить жильем труппу. Самому ночевать негде, спасибо, такой же неприкаянный командированный впустил в свой номер тайно, устроил на одну ночь. Единственное, чего я смог добиться наутро, потрясая гербовыми подорожными грамотами, — это разрешения на собственное проживание в приличной гостинице. На просьбы о бронировании номеров для театра эстонцы за конторками реагируют ироничным и вежливым «не-э-по-они-ма-а». Какой уж тут русский театр, если по-русски говорить гнушаются. Полный провал, уволят, к чертовой матери, за развал работы. Что им бедный Йорик! Действовать традиционно, искать поддержку в горкоме я не мог, так как в паpтии не состоял. Последняя надежда — идти на прием к мэру.

— Мне в вашем городе уже все осточертело, — рублю прямо с порога. — Провал гастролей московского театра в Эстонии — это политический скандал. Шесть народных артистов СССР приезжают к вам в Таллин. Шесть! Ваше Министерство культуры просило. Наш вопрос уже слушался в ЦК. Давайте отказ, я звоню сейчас в Москву и немедленно уезжаю. — Ну что ж. Уезжайте, — со скандинавской медлительностью твердо выговаривает мэр. — Шутить изволите? Это — межнациональные отношения! К лифту иду не слишком торопясь. Нажимаю на кнопку вызова. Зудит оглянуться, но держу марку. Шагаю внутрь кабины, и тут моего pукава мягко касается секретарша. — Давайте спокойно разберемся. Что же вам, Александр Степанович, нужно? — уже по-приятельски осведомляется городской голова.

Надо отдать ему должное: мастерская пауза, держал в неопределенности до последней секунды. В ходе беседы все вопросы решились. Блеф со ссылкой на ЦК удался на славу, и мне отдали буквально все лучшие гостиницы: «Олимпию», «Виру», даже гостиницу компартии. Я стал самым крупным держателем номеров в разгар курортного сезона. Для разгрузки вагонов с реквизитом мне придали войсковую роту. Рекорд посещаемости русского театра в Прибалтике — проданы все билеты. Феерический успех.

И смешно и грешно вспоминать, но самым трудным во всей этой эпопее оказался не поиск в аккуратном древнем городе престижных гостиниц. Истинная интуиция и виртуозность птицелова понадобились при расселении артистов, рабочих сцены и оркестрантов в соответствии с непознаваемым для постороннего внутритеатральным табелем о рангах. Неожиданные осложнения вызвал приезд любителей недорогих морских купаний — полусотни дальних родственников и близких друзей премьеров и премьерш. Я вывернулся наизнанку и для них выбил приличные, незатрапезные опочивальни в центре. Но семейная челядь возроптала и потребовала у Андреева светской жизни в «Вире». Тогда пришлось вымести их из номеров и предложить жить в деревянных коттеджах в пятнадцати километрах за городом. Наглецы поутихли, честолюбцы обратились в агнцев. По утрам они толпились в пестрядевых халатах в вестибюле и приторно приговаривали: — Ах, Александр Степанович, вы волшебник, кудесник. Ах, Александр Степанович, мы за вас молиться каждый день будем.

Директор Сухинич, оценив масштаб проделанного и отношение ко мне труппы, на какое-то время смирился с тем, что я непотопляем, а продолжительность собственного пребывания в уютном кресле прежде всего зависит от исхода моих деяний. Наши через одного повторяли: «Да что вы там в Москве думали? Бросили бедного парня совсем одного, он крутится как белка в колесе, а вы его совсем не цените». Не мешая мне упиваться профессиональным успехом, Сухинич просто-напросто заперся в номере, передоверив мне текущие заботы, а выходя, держался в тени, не подчеркивая свою значительность. Театр заканчивал гастроли в Таллине в последний день июня, а уже на следующий день у нас должен был быть первый спектакль в Вильнюсе. Не учли, что поезда в расписании нет, а самолеты из-за непогоды не летали. Как успеть? Добился того, что pейсовые автобусы сняли с городских маршрутов и отправили в ночь с нашим скарбом.

В целом для меня эти гастроли — акция беспримерная по сложности, даже выдающаяся на фоне многого, что приходилось делать потом; работа по двенадцать — четырнадцать часов в сутки стала нормой.

По итогам балтийских гастролей главреж устроил тотальную чистку среди управленцев, перетряхивая и разгоняя застоявшихся иноходцев. Бителева убрали, но и мне новую должность, на которую по горячности рассчитывал, не дали. По молодости и свойственной ей амбициозности свое неповышение я воспринял как незаслуженное оскорбление, всякий интерес к театральной карьере сразу же растерял. Не из желания кому-то там отомстить, а утеряв почтение и вкус к административному вращению, я однажды даже запамятовал выслать билеты на выездной спектакль. Не случайность — судьба. Занавес раскрылся перед пустым, мертвым залом. Подобного прецедента в советском театре уж точно не было, и это настолько выпадало из рамок принятого, что меня из талантливых перевели в круг непригодных. Впрочем, любые оценки моей работы в театре значения для меня уже не имели. Перевернулась очередная страница.

По здравом размышлении (и жена советовала) вернулся к маскам. Кстати, именно в дни начала андроповского террора по наведению трудовой дисциплины: в рабочие часы на улицах, в банях и кинотеатрах выуживали прогульщиков, даже студентов, сбежавших с лекций. А мы только начали разворачиваться и вышли на улицы со своими масками — наперекор этой лавине. Из мелкопоместных, но элитарных совслужащих шагнуть на вокзальную площадь — не безумие ли?

В целом, подводя итог моей театрально-чиновничьей карьеры, можно сказать, что я не вписался в этот мир. В то время престиж театра был высок, и советские партбюрократы втайне завидовали актерской популярности. Эта зависть постоянно проявлялась то в форме грубого, крепостнического покровительства, то в форме цензурных и экономических притеснений. Можно сказать, что у советского режима была «озабоченность» театром.

Вообще меня тянуло к искусству, но мне было интересно и реальное положение вещей, действительное отношение людей друг к другу. Мера условностей театрального мира казалась мне избыточной. В актерах я видел издерганных, наивных людей, живущих иллюзорной жизнью и, при иногда несомненном сценическом таланте, неспособных трезво осознать свое собственное положение не то что в мире, а хотя бы в своей же театральной среде. С театром я формально не расстался: в областном театре драмы числился распространителем билетов. Этот статус пригодился для налаживания необходимых деловых связей. Впервые в жизни ничем, ни учебой, ни работой, я не был связан с государственными институтами и мог полностью распоряжаться собой.

Сейчас давняя обида видится иначе. От театра главный режиссер отлучил меня именно потому, что понимал мою несовместимость с той системой и, как человек системы, действовал в пользу ее сохранности. Я должен быть благодарен Андрееву за то, что он прервал мою чиновничью карьеру. Осознанно или по наитию, по мудрости или нечаянно он выдавил меня из казавшейся тогда золотой клетки. Тот путь обернулся бы для меня катастрофой. Канцеляристы, многим из которых я мешал, принесли бы на подпись акт о списании каких-нибудь веников, а потом сигнализировали бы в ОБХСС. Бог уберег...

Артель. Поработав в театре, пусть нетипичном, но все же государственном учреждении, я укрепился во мнении, что собственное дело должно быть прежде всего неуязвимым, подогнанным, насколько удастся, под существующую систему и уж никак не криминальным. Чтобы добыть золотое руно и уцелеть, успешно пройти между сциллой и харибдой, требовалось только одно: все исходные материалы для производства масок должны были быть куплены вполне легально. В этом случае все мыслимые прегрешения сводились к административным нарушениям. Другим непременным условием являлось наличие законного основания на индивидуально-трудовую деятельность.

Каждый, кто начинал работать со мной, первым делом получал такой патент, что, в принципе, несложно было оформить, при определенной сноровке, в районном финансовом отделе по месту жительства. Но мало кто знал о такой возможности. В начале восьмидесятых информация об этом утаивалась и давалась ой как непросто. Ставились всяческие препоны этому нитеобразному, потяни — оборвется, способу частного производства. В целом мои отношения с чинушами приобрели анекдотичный оттенок. Пытаясь быть святее, чем римский папа, в декларации о доходах я искренне указал месячную прибыль в десять тысяч рублей и был готов заплатить соответствующий налог. Когда я пришел с этой декларацией в финотдел, у чиновника отнялись ноги.

Люди моего поколения помнят, что значили эти деньги в 1983 году. Фининспектор озаботился отнюдь не масштабами моей частной практики, его волновали предстоящие ему хлопоты по разъяснению в инстанциях факта существования подведомственного ему индивидуала, имеющего официальный доход, несравнимый даже с зарплатой министра. От меня потребовали уменьшить указанную сумму до разумной, по его мнению, величины. Они были озабочены одним: как бы не привлечь к себе излишнее внимание начальства.

— Пишите, пишите — двести рублей, — натужно твердил чинуша, то сдергивая, то вновь надевая нарукавники. — Не вы один, батенька, у нас. Все работают на пределе, а больше двухсот никак не выходит. Так и не удалось мне выступить в скандальной роли правдолюбца, какую сыграл в горбачевскую эпоху Артем Тарасов, заплативший астрономические партвзносы со своих доходов. К явному удовольствию законника я проставил в декларации требуемые им цифры. В дальнейшем никаких попыток выяснить мои реальные доходы от него не последовало.

Если до этого я пробирался через официальные препоны на ощупь, по наитию, стараясь избегать прямых взаимодействий, то случившееся позволило понять, что там главное. Это инстинкт самосохранения и стремление к покою. Всплески, превышающие установленные из соображений безопасности пре-делы, разом отсекаются. Даже корыстные интересы приносятся в жертву, когда резко возрастает вероятность чрезмерных беспокойств и возможных осложнений. Чиновники просто обходят тех, чья реакция может оказаться чрезмерно бурной, и стригут тех, кто по слабости не может сопротивляться или у кого рыльца явно в пушку. Им было проще делать вид, что мои административные проступки как бы не существуют.

Характерно, что это происходило в 1983 году, в эпоху андроповских усилий по наведению порядка в стране. К этому времени уже стало ясно, что советский строй насквозь прогнил и Андропов только пыжится среди давно истлевшего палаческого реквизита.
Работавших со мной обладателей патентов я разделил на две группы. Первая занималась изготовлением масок, вторая — их реализацией. Мои функции заключались в поисках сырья и материалов, отслеживании спроса и в защите от внешних посягательств. Но главной оставалась все та же забота: помещения, разрешения, мастерские.

В рабочее время я частенько находился рядом с продавцами на облюбованном нами очень оживленном пятачке — в переходе от Ярославского вокзала к только что открывшемуся универмагу «Московский». Это было весьма бойкое место — просто-таки народная тропа для москвичей и приезжих, — которое определяло как львиную долю наших доходов, так и пристальное внимание милиции.

Особенно лютовал майор из ближайшего отделения. Хотя мы имели официальное разрешение на торговлю, эти документы выдавались многочисленными инстанциями столь несогласованно, что постовые, не утруждая себя, попросту разрешения эти не признавали. Майор единожды уж точно, а иногда и дважды в день навещал нас, препровождал в дежурную часть, составлял протокол о наложении штрафа, принимал деньги и пунктуально выдавал квитанции. Он мучительно долго с пафосом читал нам нотации о необходимости соблюдать требования закона. Эта неукоснительно выполняемая им тягостная церемония выводила меня из себя.

В 1983 году, следуя новым веяниям по упорядочению контроля, сессией Моссовета было принято решение, согласно которому все права по выдаче разрешений на торговлю в подземных переходах передавались исключительно предприятию «Гормост». Быстро, без каких-либо проблем и проволочек, я оформил соответствующие бумаги и получил официальное разрешение.

Обычно дежурный майор бывал чрезвычайно доволен, когда заставал нас на месте (иногда нам все же удавалось вовремя его заметить и свернуть торговлю — у нас с ним была как бы спортивная игра на быстроту реакции). Теперь он со вздохом берет под козырек. При этом у него на лице глубокая обида, будто мир перевернулся без согласования с ним. Создаваемый мной социум начинал вплавляться в общую жизнь. Мы шаг за шагом, постепенно признавались частью общества. Маленькая, но победа.

Кроме нас в этом переходе приторговывали и другие, но они заскакивали на час, самые натуральные кустари. Мы, торговавшие четырнадцать часов в две смены, на их фоне смотрелись солидной фирмой. Это сейчас всем привычны толкучки и базары, фигуры с чем ни попадя в руках у станций метро, в переходах, на улицах. В то время мы — как островки в океане. На нас смотрели по-разному, но покупали бойко.

Моя команда сложилась быстро, никакой конкуренции мы тогда не ощущали. Единственной нашей заботой была необходимость менять вслед за модой продукцию, подходящую для нашей технологии. Приходилось постоянно заниматься и ее совершенствованием. Например, в результате экспериментов я нашел способ, существенно улучшавший качество масок. При смешивании в определенных пропорциях порошка, используемого для натирки мебели, с латексным клеем получалась похожая на кисель жидкость, которую мы наносили на гипс перед покрытием лаком, и получали необычайно выразительную поверхность с фактурой дерева.

Но самое большое наше достижение состояло в замене лака «НЦ» и в отказе от опасного для здоровья ацетона. Ведь мы работали чуть ли не в противогазах. Как-то я зашел в хозяйственный магазин и увидел новую полироль «Самоблеск». Сам не знаю почему, но я купил флакон, пришел в мастерскую и по какому-то наитию окунул подготовленную к покрытию лаком маску в препарат. На моих глазах маска просто преобразилась, приняв великолепный цвет слоновой кости. Но главное чудо состояло в том, что эта жидкость вообще не имела запаха! Этот случайно замеченный мною раствор произвел революцию в качестве нашего товара и, самое главное, разрешил накопившуюся напряженность в отношениях с соседями, измученными запахом ацетона.

Нужно сказать, что если Москва поглощала львиную долю гипсовых изделий, то Питер оставался на острие новых веяний, своеобразным законодателем мод. Во время очередной поездки туда осенью восемьдесят третьего года я увидел, что мои знакомые перешли с масок на кулоны — знаки зодиака. Тонкие гипсовые пластиночки со стороной в полтора-два сантиметра и дырочкой для шнурка продавались ими по два рубля за штуку. Качество этой бижутерии, с моей точки зрения, было отвратительным: «зодиаки» легко крошились даже при слабом прикосновении и на поверхности были заметны явные изъяны. Ни то ни се.

Однако буквально через две недели ко мне в переходе под Комсомольской площадью подошел какой-то человек и предложил купить у него партию знаков по пятьдесят копеек за штуку: у него не хватало денег на билет в Питер. Покупать я у него не стал, а просто ради любопытства разрешил поторговать рядом с нами. У него расхватали всю партию по два рубля за штуку буквально минут за десять. Брали по три-четыре знака, несмотря на примитивное исполнение.

Эта сцена произвела на нас впечатление. Мы быстро, всего за одну неделю, поставили на поток изготовление собственных знаков зодиака. Они очень хорошо пошли в продажу, однако мне не давало покоя их низкое качество. Было как-то стыдно продавать крошащуюся в руках халтуру, даже если и идет она нарасхват.

Мне хотелось найти способ закрепления тонких рельефов. Однажды в воскресенье я пришел в мастерскую и начал экспериментировать со смесями для нанесения покрытия. В конце концов удалось прийти к двухэтапному процессу. При первом, кратковременном, окунании в латексный клей образовывалась тонкая, заполнявшая поры пленка. При повторной обработке клеем эта гораздо более гладкая поверхность прочно фиксировалась. Фон на гладких местах оставался цвета слоновой кости, а краситель задерживался только на мелких деталях, выразительно их подчеркивая. Оставалось только опустить изделие в «Самоблеск» — и мы получали товар идеального качества.

Бабочки-однодневки. Решение, поначалу казавшееся невероятным, стало твердым и окончательным. Я отказался от традиционного, столь хорошо освоенного производства масок и перешел на знаки зодиака. Казалось, гора свалилась с плеч. Если на изготовление тысячи масок, распродаваемых за две недели, уходило около полутора тонн гипса, то теперь с одной тонной можно было работать три-четыре месяца. Партия на день торговли умещалась в двух небольших пакетах. Впервые за время моего предпринимательства мы не успевали реализовывать товар сами и стали сбывать его оптом на сторону. Весь 1984 год прошел у нас под знаком зодиака.

А в начале следующего нежданно-негаданно в моду вошли довольно изящные брошки в виде бабочек с усиками-бусинками. Их каркас гнулся из проволоки, на него натягивался кусочек окрашенного капрона, а сзади припаи- валась булавка для прикалывания на одежду. Вроде бы примитив, но сначала я долго не мог понять, каким образом множатся такие одинаковые каркасы. Пришлось обратиться к знакомым мастерам слесарного дела, они быстро придумали и изготовили необходимую оснастку. Весь каркас выгибался из куска проволоки всего четырьмя движениями, а капрон выкраивался из женских колготок. На четыре — шесть бабочек хватало одной пары. Себестоимость таких брошей получалась около рубля, а продавали их по три-четыре.

Поскольку в городе бабочками занялись практически одновременно четыре бригады кустарей, то колготки, и без того дефицитные, сразу исчезли из магазинов. Естественно, я попытался найти бракованные. Монопольным производителем колготок в Москве была Тушинская чулочно-носочная фабрика. Не мне одному пришла в голову эта мысль, и весь накопленный брак подчистую скупили конкуренты, опередившие меня на пару дней. Это меня основательно подкосило, так как малым тут было не обойтись. Если ими предлагались бабочки двух-трех расцветок, то я хотел представить на выбор броши пятнадцати — двадцати цветов, чтобы женщины могли подобрать украшения к любому платью. Для этого требовались тысячи, а не десятки колготок.

Этих тысяч колготок в Москве не было. Ни в городе, ни в Подмосковье на ближних фабриках. Но я продолжал поиски. Через знакомых в министерстве достал списки всех производств и объезжал их с угрюмой маниакальностью. Настал черед небольшой чулочной фабрики в Ногинске. Колготок там делали смехотворно мало. И, судя по ее мощности, желаемых объемов ждать не приходилось, даже если процент брака у них был высок.

Отрабатывая зарок до конца, наперекор логике еду на место. Представляюсь директору главным администратором Театра имени Ермоловой, рассказываю о будущем спектакле, для которого нужен ажурный занавес. Меня снова разочаровывают: в день у них бракуется всего несколько пар. Прощаюсь и раздумчиво двигаюсь к проходной. Вдруг слышу, как кто-то за моей спиной говорит сопровождающей меня работнице: — Валентина Ивановна, звонили из «Вторсырья». У них вчера сломалась машина, и они приедут завтра. Как по команде оборачиваюсь и спрашиваю, что они хотят сдать во «Вторсырье». Мне отвечают, что это фабричный брак, накопившийся лет за десять. У меня просто сердце выпрыгнуло из груди от предчувствия. С самым незаинтересованным видом, боясь сглазить, осведомляюсь, о каком браке идет речь. Женщина из производственного отдела говорит, что они и сами не помнят, но все же дает мне возможность взглянуть на этот утиль.

Идем к складу, его открывают. В огромном затхлом ангаре — плюшкинские запасы, сотни здоровенных тюков с бракованными колготками, накопившимися за многие годы. Им и объем производства сократили потому, что они их толком делать не умели. В первом мешке, который я открыл, было килограммов сорок именно тех тонких колготок, которые были нужны! Пещера Аладдина, стою в золотом песке не по щиколотку — по пояс. Молнией — соперники позади уже не в счет, деньги текут, фанфары звучат. А всего нужного мне сырья на этом складе утиля оказалось больше тонны, десятки тысяч колготок. О таких количествах я и мечтать не мог.

Я тут же спрашиваю, когда они будут сдавать утиль и сколько им заплатят за это. Мне отвечают, что сдавать будут завтра, а стоят все эти тонны барахла двести рублей. У меня не было с собой таких денег, да они бы у меня наличные и не приняли. Поэтому я попросил отложить часть тюков с тем, чтоб завтра заменить их на обычное тряпье. Утиль сдавался только по весу, и фабрике нужно было всего лишь освободить место в ангаре. Так я сумел получить двадцать тысяч бракованных колготок всего за семьдесят восемь целковых. Столько стоили билеты на лучшие спектакли и духи, купленные мной в благодарность.
Ведь надо же было отправиться в эту безнадежную поездку, чтобы получить такой фантастический результат.

Вывезенное из Ногинска позволило нам всего за три недели развернуть производство, какое не снилось нашим конкурентам. Красили капрон на обычной фабрике-прачечной, это был традиционный вид услуг населению. Популярность товара была неописуемой. Ни один предмет ни до, ни после этого не продавался с такой интенсивностью. Мы продали почти сто тысяч брошей за шесть месяцев даже не прибегая к оптовым продажам. Нас ограничивало только производство, больше сделать было невозможно. У бабочек, как им и суждено, век оказался недолог. Через полгода они так же стремительно вышли из моды, как и «влетели» в нее.

...Следующим популярным изделием оказались клипсы из литого полистирола. В связи с этим перед нами встали значительные проблемы. Дело в том, что купить можно было только листовой полистирол, а клипсы изготовлялись цеховиками из ворованного гранулированного сырья. Заказать клипсы у них труда не составляло, но как вразумительно объяснить, если понадобится, их происхождение, ведь освоить эту промышленную технологию в кустарных условиях невозможно. Пришлось изобрести способ производства клипс из листового полистирола. Решение оказалось самым остроумным из всего личного технического творчества.

Сам удивляюсь, как мне вообще удавалось придумывать что-либо, не имея никаких инженерных наклонностей. Единственное разумное объяснение, думаю, состоит в том, что любой глубоко погруженный в проблему человек, пусть и бессознательно, будет искать, перебирать, сравнивать варианты и в конце концов найдет подходящее решение. Видимо, в своей одержимости он выходит на сверхчувственный уровень.

Поскольку я был ограничен необходимостью применения только листового полистирола, то пришлось выбрать самую примитивную форму клипс — плоский квадрат, а эффектный вид искать за счет окрашивания и огранки. И вот моя технология. На всю поверхность стандартного листа полистирола толщиной в три миллиметра наклеивалась цветная пленка «оракал» (она продавалась в магазинах канцелярских принадлежностей). На маленьком фрезерном станке (тоже был в свободной продаже) делались параллельные пропилы с шагом в размер клипс. Другая фреза снимала по краям заготовки фаску под углом сорок пять градусов. Сама поверхность была цвета пленки, а снятая фаска обнажала грань белого цвета. Оставалось только приклеить с тыльной стороны стандартный миниатюрный замочек, который изготавливался в Прибалтике.

В течение двух месяцев мы сбывали клипсы чуть ли не по мешку за день. Себестоимость была несколько копеек, а цена составляла три рубля за пару. Но рынок был на удивление быстро насыщен. Лавина сердечек, эллипсов, ракушек вытеснила наши прямоугольники, и они потеряли для покупательниц привлекательность. Мы не смогли со своей строгой геометрией устоять перед все более изощренными изделиями цеховиков.

Нужно было найти решение. И опять озарение. Использовать эпоксидный клей! Казалось, это невозможно: ведь эпоксидка намертво приставала к форме из герметика и заливка от формы не отделялась. Пробую то, другое — безнадежно. И все-таки чувствую, что это единственный вариант.
Когда мои эксперименты ничего не дали, я решил обратиться к специалистам. Под видом распространителя театральных билетов я обошел все московские заводы и институты, связанные с герметиками. В ходе этих шатаний мне подсказали другой подход: искать не материал для формы, а материал, разделяющий смолу и форму, не позволяющий им намертво соединяться.

Производство стоит, рабочие без дела, бухтят. Проигрываю партию. В азарте по второму кругу вскрываю «почтовые ящики», номерные заводы. Чуть ли не гипнозом вызываю на свет Божий желаемое. Целенаправленная осада дала плоды, а ведь такого состава в природе могло и не быть.
Так вот: на одном суперзакрытом заводе аэрокосмического комплекса я нашел разработчиков покрытий с нужными мне свойствами. Данный для пробы образец привел в восторг. Смазанная этим кисельком форма становилась вечной и прекрасно выдерживала неоднократные заливки эпоксидной смолы. Мы получили возможность изготовлять клипсы любой формы. Открыли и горячий цех. Чтобы задняя поверхность была идеально ровной, натеки сдирали раскаленным прутом. Почти целый год мы не разрабатывали новых форм клипс, просто делали из эпоксидки точные копии лучших изделий, продававшихся конкурентами. И опять у нас преимущество: цеховики за изготовление брали себе сорок — пятьдесят процентов от цены, а у нас себестоимость составляла два-три процента.

Для изготовления форм герметик был нужен в больших количествах. Более ста килограммов вынесла в дамской сумочке (двухкилограммовыми упаковками) с сверхсекретного туполевского завода милая пожилая женщина. И денег не брала. Что ею двигало? Сочувствие? Любопытство? Скорее всего ей, уставшей от конвейера «социалистического производства», был интересен сам процесс участия в каком-то конкретном, не совсем обычном человеческом деле. Кратковременно, пока выживали, изготовляли и экзотические серьги из крашеных куриных перьев, и браслеты из тонких прозрачных трубок с бумажными конфетти внутри.

В новый год мы вошли с бегающими на колесиках мышками. Как повелось, они появились сначала у конкурентов и, как обычно, имели у них доволь- но низкое качество: типичные изделия кустарей. Я изобрел процесс производства мышек методом выдавливания из листового полистирола. Мы разогревали нарезанный полистирол в духовке, клали его в изготовленный нами штамп и одним движением прессовали корпус. Внутри корпуса крепилась катушечка с резинкой, заставлявшей мышку быстро катиться. Эта игрушка пользовалась огромной популярностью у парней, заставлявших девушек визжать от ужаса при виде бегущей на них серой мышки. Вне зависимости от сезона мы продавали за день более тысячи штук по цене два рубля (при себестоимости пятьдесят копеек).

Раздробленность этой технологии заставила нас переместить производство из мастерской в квартиры. Для перемещения заготовок, полуфабрикатов и готовой продукции я организовал систему перевозок. Рабочие с большим удовольствием восприняли возможность не ездить в нашу мастерскую в Сокольники, был у нас такой период идиллического надомного труда.

Прибыль делилась в такой пропорции. Десять процентов получали рабочие, примерно сорок процентов получал реализатор, остальное — я. Все расходы по производству нес, естественно, сам. Здесь может возникнуть вопрос, а стоило ли так много оставлять реализаторам. Безусловно, стоило: без их заинтересованности вся система сразу бы рухнула. Они держали удар. Здоровые молодые люди, торгующие в переходах мышками и другими поделками, вызывали у советской публики стойкую неприязнь.

Следующим этапным изделием оказались детские пинетки, предопределившие все дальнейшее. Здесь я впервые столкнулся со швейным производством. Это было в начале зимы восемьдесят шестого года, и мы уже были в разработке у московской милиции. Пинетки для детей наша промышленность вообще не производила. Их придумал мой приятель. Брался какой-то теплый материал и сшивался в виде валеночка по ноге младенца. Изобретатель использовал синтепон (искусственный утеплитель, часто применяемый в куртках). Достать его было сложно. И мы перешли на натуральный хлопковый ватин, внешнюю сторону которого обшивали тонким синтетическим материалом (типа плащевки) с рисунком, а полоску синтепона пускали только на опушку. В этом случае синтепона требовалось совсем немного, эту отбракованную на фабриках ткань иногда в малых количествах можно было приобрести в магазинах. Ватин я закупал уже не в торговой сети, а прямо на фабрике, поскольку этого материала нам требовались тысячи метров. Мне пришлось применить новый для того времени способ оплаты, оказавшийся позднее неприятной неожиданностью для сыщиков.

Дело в том, что фабрикам было запрещено продавать населению товары за наличные деньги. Реализация шла только через безналичные расчеты с торговыми организациями. Поскольку мы не были юридическим лицом с расчетным счетом, банковские каналы оплаты были для нас недоступны. А наличные деньги на фабрике никто не принял бы. Получалось замкнутое кольцо. И вот новаторский ход — оплату партии ватина отправил на банковский счет фабрики обычным почтовым переводом! Таким способом мы вошли в безналичное обращение. Как оказалось, этот ход почему-то не был проанализирован оперативниками, что спасло меня от тюрьмы.

...Мне кажется, что полный запрет частного предпринимательства настолько неестествен и парадоксален, что его и невозможно правильно юридически оформить. Право, ограждающее бетонной стеной социалистическое общество, всегда будет зиять огромными дырами, через которые можно без труда вытащить все, что угодно. Единственный вид права, вполне надежно обеспечивающий функционирование социалистического общества, — это полное бесправие.

Целое поколение советских людей помнит наши кустарные изделия, продававшиеся на улицах Москвы. Да, это был примитивный ассортимент, вызывающий сегодня снисходительную улыбку. Однако занятие кустарным производством в труднейших условиях советского времени давало бесценный опыт организации и управления. Этот опыт создания гибкого рыночного механизма не просто пригодился, когда Россия начала переходить к открытой экономике, а фактически обеспечил мне стратегическое преимущество быстрого развития перед бывшими госпредприятиями, обладавшими (и до сих пор еще обладающими) гигантскими ресурсами, но так и не научившимися эффективно их использовать в рыночных условиях.

Среда предопределила и минусы. Овладев искусством выживания, я не имел навыков управления производственными коллективами и был вынужден учиться на своих ошибках. Лучше бы на чужих. Но до сих пор не удается. Такая планида.
Tags: 70-е, 80-е, жизненные практики СССР, мемуары; СССР, экономика СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments