jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Александр ПАНИКИН. Записки русского фабриканта 3.

Отнюдь не по случаю и не по законам литературного жанра попал я в камеру. Подходили к концу третьи сутки после ареста. На эту ночь в камере меня оставили одного. Подсадного только что увели. Мурластый мужичонка, говорливое хайло, твердил одно: раскалывайся, раскалывайся, пойдут навстречу, легко отделаешься. Попечительствовал и благодушествовал, до дури напористо предлагал переправить весточку. Я подыгрывал, сбрасывал камешки в его огород — не счесть, наплел про адреса, встречи, запасы и подворотни — давал им работу. Те слушали, слушали, замотались и «утку» отсадили.

К тому часу до известной степени я уже освоился, хмель отчаяния весь слетел. Трезвая горечь владела мною — удел заключенного, которому суждены долгие годы унылой неволи. Если уж попал в зубья молоха, то из них не выпасть. И пощады ждать не от кого. Внутренне я определился и успокоился. Эта ясность принесла ощутимое облегчение, и я уснул.

А наутро понял, что должен делать: не дрожать, не идти на поводу у следствия, а держаться своей позиции и ни при каких обстоятельствах с нее не сходить. Сойдешь, попросишь глоток воды — и погиб. Выбор: или идти до конца и встретить судьбу — свою и по-своему, или — свернуть и вроде спастись, но все равно погибнешь, только прежде распадешься морально.

...Все эти месяцы мы работали практически без выходных. Я гнал встречный паровоз на всех парах. Первого апреля 1987 года, сам не знаю почему, решил прекратить всякую деятельность на десять дней и дать возможность людям отдохнуть. До сих пор затрудняюсь объяснить это неожиданное решение, но так или иначе впервые за несколько лет нас не было на наших торговых местах. По всей видимости, это и привело в действие механизм облавы. Я невольно нажал на спусковой крючок.

Облава началась в пятницу десятого апреля, почти тотчас, как мы в первый раз после перерыва вышли торговать. Около часа понадобилось оперативникам для доклада наверх о нашем прибытии и торопливого решения Петровки начать операцию. За десять дней нашего отсутствия чины извелись от неопределенности и явно с облегчением вздохнули, когда мы наконец объявились. Их нетерпение вышло им боком: нас брали с грудами пинеток и шапочек, но без выручки. Если бы арестовали в конце дня, то у нас на руках была бы немалая сумма, которая, несомненно, существенно ухудшила б наше положение.

Повязали на излюбленном нами пятачке, в подземном переходе у трех вокзалов, парни из Сокольнического районного управления. Примелькавшиеся лица топтунов заклубились, облепили, и с прибаутками, гиканьем оперативники рассовали нас по автомобилям и, не заворачивая в отделение, цугом покатили прямиком на Петровку.

Карманы очищены, личные вещи отобраны. Вереница предбанников, тупичков, комнатенок и кабинетов. Конвейер допросов запустили без раскачки. Методично снимают показания, демонстрируют, что фора у них. Но в целом, судя по вопросам, положение не вырисовывалось как безнадежное. Постепенно вошел в роль. И если в момент ареста сердце ухало, будто при погоне, то позже пульс стабилизировался. По посылам, кивкам и прищурам собеседников чутьем определяю, где есть опасность, а где ее нет. Интуитивно, насколько возможно, тяну время, пытаюсь привыкнуть к обстановке, стараюсь не сказать лишнего, успокоиться и дальше действовать осознанно.

В моем активе кое-что есть. Работаем мы по патентам. Денег при нас не нашли. Пинетки в наличии, но материалы куплены законным образом. Вот-вот, с первого мая, вступит в действие закон о кооперативах. Это все наше. Что есть у них?

Впервые внутренне дрогнул, когда, перемещаясь по огромному зданию под конвоем, разглядел на лавках в коридорах десятки наших, свезенных со всего города, — в их глазах страх, оторопь, недоумение. Самого себя до той поры я считал не очень уязвимым, когда следователь глупо угрожал, мне было смешно слушать. Но все они? Взяли более пятидесяти человек. На этажах вдоль стен сидят свои, так или иначе причастные. Каких же беспрецедентных масштабов проводилась операция, чтобы отработать такое множество людей одновременно! Вот тебе и мышки-норушки.

Первый удар колокола, но вида не подаю. А что будет с ними? Самое главное, чтобы они отсюда все вышли. Если бы мне в ту секунду предложили сделку: всех отпускаем, а ты уходишь в лагерь, — я бы согласился не раздумывая. Благо что следователи меня не просчитали и за руку на это не вытянули. Второй удар колокола.

Тем не менее мало-помалу маховик раскручивался: допросы велись поочередно сотрудниками разных подразделений. Какое только милицейское начальство не приходило на меня поглазеть и осведомиться, дознаватели едва успевали вскакивать и вытягиваться. И по тому, как они делали стойку, становилось ясно, что дело принимает нешуточный оборот. В чем загадка? По их меркам, занимались мы мелочевкой, а водят то к начальнику ОБХСС, то к начальнику Петровки. Я уж не говорю о чинах поменьше. Почему такое пристрастное внимание к делу? Почему такие пляски вокруг? Прямо-таки шабаш властных бояр. Я по-прежнему не чувствовал себя преступником, но от напряжения иногда терял ощущение реальности. И все-таки выдержал этот прессинг.

Реакция наступила ночью, когда меня в два часа отправили в одиночную камеру. Бессонница. Не спала и Петровка. Они еще должны были обобщать материалы обысков и допросов десятков человек. Как наяву представил их лица, когда, собравшись за большим столом, сличив все, что выудили, они на исходе ночи выяснили, что никакого преступления в нашей деятельности просто нет. Реального ничего нет. И сколько-нибудь серьезных денег в результате обысков не обнаружили. Со всех набрали всего около шести тысяч.

Но все очевидней становилось понимание, что эта махина работать вхолостую целый год не могла, права такого не имела. Или они должны были оставить меня в покое раньше, или теперь должны полностью подмять. Я забылся меж тем, к чему не вернуться, и тем, чего не миновать. Ко мне явилась бабушка Евдокия. Присела молча на край кровати, потом — перекрестила. И реальность, и сон. Не шелохнуться, не двинуться. Нет окружающего. На этом свидании я оставил земные страхи.

Не добившись в пятницу десятого апреля сколько-нибудь существенных успехов, следователи в субботу занялись нашими сырьевыми каналами. После бессонной ночи следственного рвения у оперативников поубавилось, и тональность они сменили. Вчерашние витиеватые словопрения с подходцем издали себя не оправдали. Без обиняков заявляют в лоб: — Александр Степанович, бессмысленно сопротивляться. Есть две статьи, по которым мы вас все равно посадим. Во-первых, театр покупал, а затем незаконно списывал ватин. Второе: работая в театре, вы получали зарплату не находясь на рабочем месте, а значит, присваивали государственные деньги. Сумма за год набегает немаленькая, о-го-го. Это много, достаточно, чтобы вас привлечь.

Что они имели в виду? Им было известно, что мы использовали сырье, полученное с помощью Московского областного театра. Они были уверены, что сырье оплачивалось театром по безналичке и позже списывалось, а мы его крали. Они почему-то до ареста не проверили, как на самом деле было дело. Хотя проверить это было несложно.

Для них стало полной неожиданностью, что в секретариате театра лежало официально зарегистрированное мое заявление директору с ходатайством о помощи в приобретении мною на фабрике ватина для индивидуальной трудовой деятельности: «Я люблю свою работу, но в связи с моими крайне низкими заработками распространителя билетов и наличием патента на индивидуально-трудовую деятельность прошу помочь...»

По письму театра я покупал на фабрике ватин на свое имя официально, подтверждая каждый шаг документами. Неожиданностью для ОБХСС был и способ оплаты. Я был частным лицом и, разумеется, не имел счета в банке для безналичных переводов. Наличные деньги фабрике, как неторговой организации, было принимать запрещено. Коридор был заперт с двух сторон, но я нашел способ законного обхода этой ловушки. Я переводил деньги почтовыми переводами. Позже этот прием стал весьма распространенным в среде индивидуалов-предпринимателей. Но тогда это было впервые, что поставило Петровку в довольно глупое положение. Наличие этого письма поразило их: поняли, что я предусмотрел все наперед и просчитал все варианты.

Почему-то для них оказалось неожиданностью и то обстоятельство, что я уже не состоял в штате театра с твердым должностным окладом, а числился рядовым распространителем билетов, получавшим лишь процент от реализации. Таким образом, отпал и второй повод для привлечения меня к суду — за хищение денег в размере зарплаты, так как оклад мой не был определен. Центральный стержень обвинения, вокруг которого строилась вся конструкция, рухнул, и все рассыпалось. Хищений нет. В понедельник тринадцатого апреля была совершена последняя попытка. Они решили использовать еще один свой шанс и отработать тему взяточничества.

На Петровку привезли директора предприятия, который отходы синтепона отправлял в магазины, заранее меня об этом оповещая, и которому время от времени я оказывал мелкие услуги. Как-то крыло для машины помог достать, а однажды в знак благодарности дал ему пятьдесят рублей. И вот его с трясущимися руками приводят на очную ставку. Мой директор дает показания и про то крыло, и про злосчастные пятьдесят рублей. Следователь аккуратно все это записывает и дежурным тоном обращается ко мне: — Александр Степанович, вы подтверждаете это?

В ответ, не глядя на дознавателя, громко и запальчиво говорю: — Да, он забыл, он мне деньги вернул. Одного не понимаю. Вы что, его опоили, что ли? Нормальный человек не может утверждать того, чего не было. Как можно, находясь в здравом уме, наговаривать на себя такое, за что его самого на пять лет посадят? Деньги-то мне он вернул — и вдруг подписывает себе приговор. Директор молчал-молчал, а когда до него дошло, по-дикому завопил: — Я этого не говорил! Я знать ничего не знаю. Я этого не подпишу! Как вы смеете? Я болен, верните меня домой. Я коммунист. Я советский человек и буду жаловаться прокурору. Он так орал на бедолагу следователя, что тот махнул рукой и прекратил очную ставку.

...Первый раз я заметил за собой слежку еще в октябре. В одном из ЖЭКов платил за аренду. Спускаясь по лестнице, столкнулся с молодым ершистым крепышом, ранним боровичком. Спрашивает у меня, как куда-то пройти, и шасть мимо. Эпизод выскочил из головы. Приезжаю на свое место к трем вокзалам, а он уже подпирает столб неподалеку и смотрит узнавающе, с наглецой. Приехали. Гадкое чувство. На следующее утро осматриваюсь — никого. Еще через день отмечаю возню вокруг. Собственно говоря, ее нельзя было не заметить. Постоянно в пяти метрах позади двигались парни с серьезными лицами и сумками через плечо, а поодаль медленно ползла машина с антеннами. Все это больше напоминало не скрытое наблюдение, а психическую атаку.

Меня пытался поглотить иной мир, решавший какую-ту свою, враждебную мне, задачу. На хвост сели прочно, их машина заработала без сбоев. Каток надвигался медленно, но не обойти, не обежать. Чтобы вести наружное наблюдение в таких масштабах, нужна санкция высокого уровня. Значит, посадят, как пить дать посадят. Что мог противопоставить им я, обычный человек, выросший в стране, больше напоминающей казенный дом, а не вольную лужайку с шелковой травушкой-муравушкой? Все бросить, прикрыть, свернуться улиткой?

Нормальный человек должен был уйти, ведь ничего не держало. Деньги я уже заработал, полмиллиона рублей лежали на сберкнижках у верных друзей. Все у меня было. Жена, ребенок, квартира. Денег море. Любое житейское желание выполнимо. Но что-то и до сих пор до конца мне самому непонятное толкало принять их вызов и продолжить свое дело. С рациональной точки зрения такое решение — бессмыслица. Не безумие ли заработать лишних сто тысяч и сгинуть в лагере, который представлялся бездной, откуда не бывает возврата? Что же толкало на рискованную игру? Неужели деньги? Конечно, нет. Теперь-то я понимаю, что я просто спасал себя таким образом. Сдаться, бросить свое дело значило уничтожить своими руками самого себя. Если бы я ушел, что бы ждало меня? Когда дух сломлен, все остальное значения уже не имеет.

Мой выбор не был странным, я выбрал для себя меньшее из зол. И этот выбор меня спас, иначе б погиб. Семейный совет не держали. Жене было очень страшно, но мое не очень настойчивое «может, уйти?» как не слышала. Она, как и я, чувствовала, что уход для меня — погибель. Если «залечь на дно», то уже не подняться никогда.

Существовать под гнетом соглядатаев на первых порах было невыносимо. Потом мы как-то притерпелись. Я добился того, что не только сам, но и те, кто со мной работал, считали, что останавливаться нам уже нельзя. За счет моих огромных эмоциональных затрат люди держались. Мы не хотели быть послушными кроликами с парализованной удавами волей. Нельзя списывать со счетов и упрямство, и просто человеческую злость. В самом деле, не воруем, работаем в поте лица, патенты в порядке. Однако в прежние рамки мы уже не вмещались. Наша деятельность стала весьма заметна. Частное поточное производство и бойкая торговля в столице, да еще в таких масштабах, — это уже слишком. Руководство ОБХСС решило, что мы созрели для отсидки.

Рубикон перейден. Я, как всегда в подобных случаях, стал сам обострять положение. Внешнее давление всегда придает мне новые силы. Не могу сказать, что у меня был какой-то четко разработанный план, я не анализировал, а просто бился изо всех сил и не только не затаился, а под непрерывной слежкой расширил свое дело до огромных в тех условиях масштабов. Все держалось не на учете и контроле, а на воле и азарте. В десятках квартир по всей Москве надомники кроили, шили, красили, прессовали, собирали, паковали, а другие сновали челноками, связывая разношерстных искателей счастья суровой нитью выгоды. Вечный двигатель!

Попытка отправить горстку кустарей в места не столь отдаленные стала одной из самых пристрастных операций московской милиции тех месяцев. Десятки сотрудников, подзадориваемые нашей дерзостью, норовили слепить уголовное дело. Старались профессионально. В обычных разработках, как правило, участвовало всего несколько оперативников, действовавших по довольно стандартной схеме: определяли, на какой фабрике происходили хищения, и отслеживали движение левого товара. В нашем же случае они столкнулись с людьми, действовавшими по неизвестным им принципам и, казалось, по недомыслию идущими прямо к ним в лапы. Нас стали изучать, как изучают в научных целях диковинных насекомых под микроскопом, но я непрерывно расширял дело, и могущественная Петровка, похоже, просто утонула в расследовании.

Следуя шаг в шаг — а действовали мы в открытую, — Петровка стократно могла удостовериться, что не может такое зиждиться на воровстве. Но с инстинктом стаи борзых нас гнали дальше. Почему же им нужны были именно мы? Впечатляющие суммы хищений МВД могло бы теми же силами добыть, вскрывая обычных цеховиков. В конце концов, ответ, видимо, кроется в атмосфере того времени, и скорее всего мы стали фигурами в межведомственной игре. Все заинтересованные лица знали, что грядет закон о кооперативах. Возможно, именно на этом деле неизвестные стратеги хотели заработать авторитет и показать, к чему может привести бесконтрольное развитие кооперативов. Совсем не исключено и другое: кто-то специально создавал взрывную в юридическом плане ситуацию для остановки назревших изменений в хозяйственном законодательстве. Мы стояли на изломе времени, а это очень неуютное место.

Наши активность и дерзость позволили добиться выигрыша во времени. Мы с нетерпением ожидали вступления в действие закона о кооперативах, вот-вот целая эпоха окажется позади.

Напомню, что это были времена, когда по закону считались особо крупными, подводящими под расстрел, суммы, превышающие всего десять тысяч рублей. Так что при обнаружении серьезных денег нас ожидали бы крупные неприятности, против нас действовала бы традиционная в советской правоохранительной практике презумпция виновности. Невозможно доказать, что ты не верблюд, следователю или судье, который имел дело только с верблюдами.

...Огромную роль в нашем спасении сыграла целая цепь невероятных случайностей. Начнем с того, что накануне дня ареста один приятель попросил взаймы значительную сумму. Поскольку у меня самого таких денег под рукой не оказалось, то я не только отдал всю наличность, которая была в доме, но и взял недостающее у всех, кто что-то имел. Словом, к вечеру девятого апреля ни у кого из наших сколько-нибудь существенных денег не было. Единственный реализатор, в квартире которого сберегалась значительная сумма, по телеграмме выехал к родственникам в Киев в пять утра. К нему, как и к другим, пришли с обыском, но не застали и попасть в квартиру в отсутствие хозяина не смогли.

Наибольшее рвение сыщики проявили при обыске моего жилища. К подъезду подогнали автобус для вывоза предполагавшегося к конфискации имущества. Им на диво — обстановка в квартире спартанская: ободранные стулья, ветхий шкаф. Мы жили тогда весьма непритязательно, более чем скромно. Спали на диване, купленном еще пять лет назад в комиссионке и обшитом детским одеялом. Просто ничего на себя я и тогда не тратил, уже было неинтересно. Спрашивают: — Где его вещи? Жена показывает на драную дубленку, в которой только от долгов бегать. — А в чем он пошел? — В осеннем пальто.
У него больше ничего нет? — Ничего.

В квартире обшарили все углы, ощупали каждую вещь. Намеревались найти золото, бриллианты. А ценностей, кроме библиотеки и видеомагнитофона, нет, ничего нет, ни рубля. Вся добыча милиции состояла из моего единственного костюма и скромной шубы жены. Они не могли ни себе, ни руководству объяснить, что же это такое. И я бы на их месте не смог объяснить.

Они погорели, так как видели мир в одной привычной плоскости и подходили ко мне как к обычному дельцу. Бабки есть, значит, обязательно проявится, накупит мебель, антиквариат, золото. И вдруг — ничего. Мои мотивы им были непонятны. А меня всегда привлекали абстрактные цели, на первый взгляд недостижимые, к которым, забыв про все, я и двигался. Я существовал в другом, параллельном, мире, и потому арест прошел для меня как сон.

Утром в понедельник на очередном допросе следователь выложил на стол ватман с цветной схемой, в центре которой красовалась моя фамилия, а от нее к десяткам квадратов, треугольников, окружностей тянулись сплошные и прерывистые стрелки, дуги, линии. Рисунок был настолько сложен, красочен и объемен, что становилось понятным, почему они не проработали всех деталей и погрязли в собственных стереотипах. Они утонули во всем этом и не могли понять, что для меня эта конструкция не путь к обогащению, а нечто иное, нематериальное. Давно замечено, что в «Капитале» Маркса есть много схем и таблиц, но нет основного — самой личности капиталиста. Капитал у Маркса абстрактен, безлик и уже поэтому мертв. Маркс взял моллюска и тридцать лет изучал узор на его раковине, так и не догадавшись, что внутри-то моллюск живой. Он живет там у себя в раковине, и у него есть своя жизнь, свой внутренний мир, свое дело. Материальное всегда движется нематериальным. Вот философия, которую исповедуют не многие.

Для предпринимателя, для практичного человека, прочно стоящего на земле, в этом кроется огромная опасность: хрупкими и уязвимыми становятся и конкретное дело, и личное преуспевание, и семейное благополучие. Но для человека творческого важнейшим является сам процесс, игра, наслаждение от движения, именно не что, а как.

Вечер. Сокамерники затихли. Потекли четвертые сутки — из скольких лет? Вдруг вызывают к следователю. Зачем? Не было бы хуже. — Принято решение вас освободить. — Как? Вы шутите. — Но только в том случае, если вы заплатите налог. Все свелось к ерунде, они ухватились за это от бессилия. Написал расписку, но до конца не поверил. Быть такого не может, я был убежден, что мне предстоит долгое заключение. Да, мы не воровали. Но отпустить? Немыслимо, все же должны были посадить. Когда вернулся в камеру, спросил у соседа, могут ли так издеваться. — Такими вещами здесь не шутят.
Через час стучат в дверь: — Тот, кто родился в Краснодаре, на выход. Я не в обиде, что обозначили так. Биографию не изменить, не переиначить. Да и не нужно. Все связано, все свято. Система уже трещала по швам. Вопреки ожиданиям меня выпустили, но уголовное дело не закрыли.
Шагнул за ворота. Это было незабываемо.

Город засыпал: кружил по улицам ветер. Я представил себе, как совсем недавно пытался вслушиваться через стены в глухой уличный шум. Это было так реально, что я поежился. ...Вышел из машины возле дома. Окруженный безликими, унылыми высотками, тускло подсвеченный окнами, Воронцовский парк встречал запахами весны, по тонким ветвям разбегались почки, маленькие, как рисинки. Все вокруг жило весенними надеждами, привычной мерой обыкновенной человеческой радости. Но ты-то уже настроился не видеть и не слышать всего этого! Дуновение ветра для тебя внове, как пища после длительного голода. С тебя содрали кожу. Ободранный, ты зябнешь и ежишься, ты еще полгода будешь приходить в себя, но ты уже новый, заново родившийся и жизнь воспринимаешь по-новому.

Весть о моем освобождении разнеслась мгновенно, и наши стали съезжаться ко мне на квартиру. Мы не расходились до самого утра. Опасность еще не миновала. Существовала серьезная угроза, которую я никак не мог предотвратить, находясь за решеткой. Обыск на моей квартире не дал результатов еще и потому, что часть сбережений хранилась в другой, снятой специально для этой цели, квартире. Она была выявлена, и в момент ареста ключ от нее был у меня изъят. Это было серьезно, так как там хранились большие деньги нашего резерва. Конечно, я бы от них стоически отказывался, дескать, мало ли кто бывал в этой квартире. Но вряд ли бы этот аргумент они приняли.

После освобождения мне нужно было срочно решить эту задачу. Ключ-то вернули, но был ли там обыск, я не знал. Может, ожидали, когда я приду. Прошло несколько дней. В воскресенье девятнадцатого апреля, соблюдая все меры предосторожности, зашел в квартиру и обнаружил пачки купюр нетронутыми. То, что обыск в ней не произошел, пока я пребывал на Петровке, можно объяснить только чудом. После вздоха облегчения передо мной сразу же встала дилемма: а что же с ними делать. Если я сейчас выйду из квартиры и меня задержат с ними, считай, я пропал и возвращаюсь на Петровку, едва вый- дя на волю. В течение часа я несколько раз примеривался, выходил из квартиры, закрывал двери, шел к лифту и всякий раз не решался в него войти, какая-то сила возвращала меня назад. И вдруг, когда я сидел и раздумывал, раздался громкий звонок в дверь. От неожиданности меня ядром выбросило из кресла.

Бесшумно подкрадываюсь к двери и вижу в глазок крепких мужиков. Потом к окну — там милицейские машины. Попался! Меня выследили, позвонили в управление, и бригада тут как тут. И тогда я начал судорожно жечь деньги в тазу. Другого выхода просто не было. Получилось так, что я сам себя экспроприировал. Все же не судьба была мне в тот день снова попасть в тюрьму. Прождал три часа. Вышел из квартиры. Никого. Вышел из подъезда. Машин уже нет. Не дождались. Видимо, поняли, что что-то было, да сплыло.

Много позже, при получении мной выписки из постановления о прекращении уголовного дела «за отсутствием состава преступления», следователь поведал, что на квартиру они приезжали в первый раз еще в день ареста, но сотрудник, взявший ключ, ушел в отгулы на неделю. А в то воскресенье они действительно следили за мной, чтобы войти в квартиру. Терпения не хватило дожидаться, а ломать дверь не решились. Вот и не верь в судьбу. Поневоле станешь фаталистом.

Без раскачки, со следующего дня после освобождения я опять начал работать. Очень тяжело было собрать всех и убедить опять продолжать, хотя уголовное дело было не закрыто. И знакомые, и поставщики, и постовые милиционеры встречали меня, как встречают ожившего покойника. Где мытьем, где катаньем, но дело воскресало. Подоспел и закон о кооперативах. Он начал действовать с первого мая. За мной продолжали методично следить до позднего вечера последнего апрельского дня. По обыкновению, наружка сопровождала меня до подъезда дома. В тот момент, когда я привычно помахал им на прощание рукой, в машине сопровождения вдруг включили дальний свет, ослепивший меня, и, резко, с визгом развернувшись, уехали. Тоже попрощались.

Только в феврале 1988 года я наконец-то приступил к регистрации своего кооператива. Тысячи людей ринулись одновременно и жаждали того же. Бюрократы выставили заслоны, их можно было преодолеть или взятками, или теряя время и время. К тому же было не вполне ясно, на каких площадях и на чем нам работать, по какому адресу регистрироваться.

Текстильный профиль нам достался исторически и, в общем-то, случайно: последнее изделие, которое мы освоили кустарно, — трикотажная шапочка-петушок. Время тогда для начинающих свое дело в области производства было исключительно благоприятным: страна жила в эпоху советского товарного дефицита, инфляция была понятием абстрактным и денег людям хватало не только на еду.

Над названием своего кооператива я долго не мудрствовал: назвал просто — “Челнок”. Конечно, имелся в виду не тот нынешний “челнок”, который снует через границу с клетчатыми баулами, а всего лишь основная деталь в ткацком станке, нечто обычное, но крайне необходимое. Мое предприятие не стекло с пера, оно состоялось само собой.

Первые недели после признания нас кооперативом мы находились в упоении от появившихся перспектив. Было, в общем-то, наивное ощущение: что ни задумай, все быстро исполнится и обретет плоть. Ходили пьяными без вина: плотину прорвало, наконец-то мы независимы.
..Промышленные швейные машинки производства Подольского завода нам удалось все же достать. Венцом усилий оказались всего шесть штук весьма преклонного, тридцатилетнего, возраста. Но этот индустриальный антиквариат олицетворял для нас будущее. Реальная удача пришла и тогда, когда удалось договориться об аренде тридцатиметровой комнаты в одном из бывших жилых домов на Старом Арбате. Спуск корабля на воду состоялся.

Все стартовые затраты не превысили двух тысяч рублей и обернулись сторицей через считанные дни. Разумеется, я располагал большими средствами, но эта сумма примечательна тем, что ее оказалось достаточно для саморазвития предприятия. Наличие средств — не самое главное. Это необходимое, но недостаточное условие для успеха в деле. В конечном счете решает воля, умение и устремленность. Ну и, конечно, опыт. К этому времени я обладал достаточным опытом для ведения самостоятельного, ни от кого не зависящего дела — опытом, которым вокруг не обладал почти никто.

Итак, персонал фирмы: шесть швей, я и снабженец Александр Капуль, фигура решающая для того периода. Если я действовал напрямую, передавая мзду или оказывая услуги, то Капуль владел поразительным методом приобретения сырья и оборудования в условиях нестерпимо дефицитной экономики. Он приходил на фабрику, в продукции которой мы нуждались, и просто спрашивал: “Что вам нужно?” К примеру, ему отвечали, что нужны экскаваторы. Он звонил на завод, выпускавший экскаваторы, и уточнял их потребности. Допустим, ему заявляли, что нуждаются в трубах. Дальше следовал запрос на трубный завод. Этот процесс продолжался по цепочке до тех пор, пока в очередном звене не выявлялась нужда в металле. Вот тут-то и наступал бенефис Капуля, по части металла у него были очень серьезные связи в Госплане и на предприятиях. Следуя по схеме от конца к началу, мы заполучали нужное.

По той же логике Капуль навел мосты с фабрикой “Малютка” на Плющихе. Когда однажды он заверил, что через пару дней привезет двенадцать импортных машинок, шутка его мне понравилась — было бы реальнее пообещать состав с золотом. Как в сказке, но к вечеру третьего дня мы их уже выгружали. Немецкие и японские оверлоки, пусть и подержанные, показали себя с самой лучшей стороны. Это был первый прорыв. Немного позже мы закупили у “Малютки” еще и машины-распошивалки. Все эти приобретения — исключительно заслуга Александра Капуля. Благодаря ему нам удалось вовремя провести первое серьезное техническое перевооружение.

Имея опыт по пошиву нашего традиционного кустарного ассортимента (пинеток и шапочек), мы быстро освоили на этом высокопроизводительном оборудовании недалеко отстоящие от них по сложности, но чрезвычайно дефицитные тогда трикотажные трусы и майки. Среди нас не было профессионалов-технологов, и наши новые образцы конструировали сами швеи. Положение госфабрик было еще вполне благополучным, и специалисты боялись менять гарантированные должности на рабочие места в каких-то кооперативах. О потребностях рынка мы судили по личному опыту: наша продукция буквально сметалась с прилавков рядовыми покупателями. По некоторым изделиям рентабельность составляла до семисот процентов. Золотое время. Мы выжимали максимум возможного.

Реализация сшитого трикотажа шла по старым каналам через людей, имевших патенты на индивидуальную трудовую деятельность. Это была торговля с лотков. Но уже с лета 1989 года я начал активно заниматься строительством киосков на наших традиционных местах. После заключения договора с “Мосгормостом”, в ведении которого находились подземные переходы, я начал уже планомерно переходить от лоточной торговли к торговле в киосках. Это было крайне важно, поскольку лоточники вызывали устойчивое недоверие к качеству товара. Первый шаг к реальному контролю за рынком начинался с торговли на постоянном месте и ответственности за марку фирмы .

Действовали мы старым казачьим способом, суть которого — сделать ситуацию необратимой. И сделать очень быстро, чтобы оставить как можно меньше времени для противодействия. Павильон собирался до последнего гвоздя заранее и устанавливался на месте за одну ночь. Естественно, в ночь с пятницы на субботу. С понедельника начинались вялые попытки различных административных органов понять, откуда взялось сие сооружение и чье оно. Несколько дней они разбирались, есть ли у нас право на строительство. Формально мы строить могли, но не имели требуемого шлейфа разрешений. Если обходить всех столоначальников, то павильон не построить и за год. Тогда все было впервые! Время работало на нас: к киоску покупатели привыкали быстро. По тем временам они были очень привлекательны; по нашему заказу их проектировал дизайнер Женя Марков. На фоне других коммерческих палаток, в большинстве своем напоминавших гробы, они смотрелись чертогами.

Мы родились вне государственных структур и все же нашли свою нишу. Нам было намного труднее вначале, но зато мы оказались намного мобильнее и восприимчивее. Первый год работы в новом качестве оказался весьма удачным. Что такое настоящая инфляция, нашим покупателям было еще неведомо. Накладные расходы я держал на низком уровне, а налога на добавленную стоимость и в помине не было, мы платили только налог с прибыли. В то время ассортиментом, подобным нашему, занимались многие кооперативы, но конкурентной борьбы не существовало, так как все, нами производимое, — капля в море.

Наши огромные прибыли закладывали будущее. Стихия взрывного накопления капитала продолжалась три года. Именно на эти сверхприбыли я и приобрел несколько позже новое западное оборудование.

Словом, поначалу у нас был обычный крепкий кооператив. Все это свидетельствовало не столько о нашей предприимчивости, сколько о неповоротливости и нерачительности государственных фабрик с их худсоветами, многомесячными согласованиями стандартов и утверждениями цен. Своими коммерческими рекордами мы были обязаны прежде всего внешнему фактору, временно благоприятной для нас конъюнктуре. Да и границы были на замке, импорт в дефиците. Мы шли на неимоверные усилия по повышению качества наших изделий, но развивались малоэффективно, с ничтожными результатами. Внутренняя опора для развития отсутствовала. Если бы мы вскоре не изменили стратегию, то так бы и катались сыром в масле до полного разорения годика эдак через два.

Источник: Александр Паникин. «Новый Мир», № 11 за 1997 г. Записки русского фабриканта. «Новый Мир», № 12 за 1997 г. Записки русского фабриканта. Окончание. http://magazines.russ.ru/authors/p/panikin/
Tags: 70-е, 80-е, жизненные практики СССР, мемуары; СССР, экономика СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments