jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

О цензуре

Цензура -правительственный надзор за печатью с целью недопущения распространения произведений печати,
вредных с точки зрения господствующего в государстве класса. Различают Ц. предварительную (рассмотрение сочинений
в рукописи или в корректуре до выпуска в свет) и карательную (изъятие произведений печати по выходе их в свет, с привлечением
к ответственности автора, издателя). Политический словарь, "Прибой", 1928
«цензура» в определениях
ссылки к обсуждению

Главлит и литература в период литературно-политического брожения в Советском Союзе

СПЕЦХРАН БИБЛИОТЕКИ АКАДЕМИИ НАУК, из истории секретных фондов

Запрещенные книги русских писателей и литературоведов 1917-1991.

Т.М. Горяева: Проблемы публикации документов по истории советской политической цензуры

Из Письма Правительству СССР Михаила Афанасьевича Булгакова: "Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, - мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода."

Письмо Гроссмана Хрущеву
 "В октябре 1960 года я отдал рукопись моего романа "Жизнь и судьба" в редакцию "Знамя". Примерно в то же время познакомился с моим романом редактор журнала "Новый мир" А.Т. Твардовский. В середине февраля 1961 года сотрудники Комитета государственной безопасности, предъявив мне ордер на обыск, изъяли оставшиеся у меня дома экземпляры и черновики рукописи "Жизнь и судьба". Одновременно рукопись была изъята из редакций журналов "Знамя" и "Новый мир"...
  Я предполагал, отдавая рукопись в редакцию, что между автором и редактором возникнут споры, что редактор потребует сокращения некоторых страниц, может быть, глав. Редактор журнала "Знамя" Кожевников, а также руководители Союза писателей Марков, Сартаков,  Щипачев, прочитавшие рукопись, сказали мне, что печатать книгу нельзя, вредно. Но при этом они не обвиняли книгу в неправдивости. Один из товарищей сказал: "Все это было или могло быть, подобные изображенным люди также были или могли быть". Другой сказал: "Однако напечатать книгу можно будет через 250 лет"...
Как же понять, что в наше время у писателя производят обыск, отбирают у него книгу, пусть полную несовершенств, но написанную кровью его сердца, написанную во имя правды и любви к людям, и грозят ему тюрьмой, если он станет говорить о своем горе..."

Про красный карандаш
Возможно, одной из самых страшных разновидностей цензуры была самоцензура — сознательное, вынужденное кромсание авторами собственных творений, даже рукописей, хранившихся в письменных столах. Наглядным примером этого могут служить дневники, которые в течение почти
70 лет вел Чуковский. Во многих тетрадях, которые Корней Иванович не раз перечитывал, он сам вырывал страницы. В дневниках нет ни одного упоминания о репрессиях, арестах, а в тетради за 1937 год в записи, сделанной 29 августа, — всего два обжигающих слова: «Лидина трагедия»....
.. Вот, пожалуйста: «Подбегает постовой:/ Что за шум? Что за вой?/ Как ты смеешь тут ходить,/ По-немецки говорить?»
«Где же это видано, — возмущался Волин, — чтобы в СССР постовые милиционеры запрещали кому бы то ни было разговаривать по-немецки!? Это противоречит всей нашей национальной политике! (А где же это видано, чтобы милиционеры вообще разговаривали с Крокодилом)», — дописал в скобках Чуковский.
Волин привел примеры еще более «злопыхательские». «Очень рад/ Ленинград/ .../ А яростного гада/ Долой из Ленинграда»... «Ленинград, — объяснил главный цензор, — исторический город, и всякая фантастика о нем будет принята как политический намек. Осбенно такие строки: «Там наши братья, как в аду —/ В зоологическом саду./ О этот сад, ужасный сад!/ Его забыть я был бы рад,/ Там под бичами палачей/ Немало мучится зверей» и пр.
Все это еще месяц назад казалось невинной шуткой, а теперь после смерти Кирова звучит иносказательно...»
Кстати, про иносказания. Цензорский террор обучил советских литераторов языку намеков и аллюзий. Иосиф Бродский, любивший сленг, хохотал: «Наши писатели научились ботать на Эзоповой фене!»

Майкл Скэммел. Цензура: личная точка зрения
"Понятие "самоцензуры" требует осторожности, поскольку надо отчетливо различать две ее формы. Первая форма самоцензуры - это прямой результат систематической внешней цензуры. Она возникает, когда писатель или журналист, расходящийся во взглядах с цензорами, оказывается перед горьким выбором: либо он должен промолчать, что означает его дисквалификацию в профессиональной работе, беспомощность и безденежье, либо ему приходится прибегнуть к маскировке своих взглядов и представлений, неприемлемых для цензуры, иначе говоря, - к "самоцензуре". По существу, эта форма самоцензуры есть разновидность "цензуры" в первоначальном смысле этого слова. Между тем самоцензура в смысле Фрейда есть продукт внутренних страхов и напряжений, и как бы ни были настойчивы и изнурительны эти стимулы, они не связаны с какой-либо социальной формой цензуры.

Другой вид внутренней цензуры состоит в следующем. Говорят, что автор занимается самоцензурой, если он пишет, например, для консервативной аудитории, "приспосабливая" к вкусам этой публики свои взгляды или свой язык, или пишет для женщин, иностранцев или другого определенного круга читателей, умалчивая о некоторых вещах, которые сказал бы в другом случае. Если он при этом, вдобавок, заявляет, что предупреждает этим известного рода редактирование, предстоящее в редакции определенного журнала, газеты или книги, такой образ действий поддерживает представление, что "редактирование есть цензура". С моей точки зрения и тот, и другой взгляд неверны: если автор свободен в своем выборе и имеет возможность писать, что ему нравится, то здесь нет ни "самоцензуры", ни "цензуры". Конечно, он может ввести своих читателей в заблуждение, или оскорбить их, или столкнуться с тем, что его произведение будет отвергнуто редакцией. Но если никто не заставляет его писать для выбранной им публики или в избранной им манере, если он может предложить свою работу другим издателям, то ему нет надобности насиловать свою совесть, и он попросту подвергается нормальному риску, связанному с его профессией. Лишь слабые умы и тщеславные характеры жалуются на цензуру при любом проявлении редакторского суждения, независимо от того, применяется ли оно сознательно или бессознательно, и является ли действующим лицом сам автор или внешний редактор."


книга историка Некрича “1941, 22 июня”

Альманах "Метрополь"
"Длительное общение с российскими писательскими знаменитостями заставляет меня с горестью признать, что абсолютное их большинство были решительно гнусны, как личность".

Владимир Алексеевич Солодин, (1930—1997) проработал в Главлите с 1961 по 1991 год, прошел путь от цензора до начальника Управления по контролю общественно-политической и художественной литературы, фактически определяющего и регулирующего весь советский книжный мир в этот период. Интервью с В.А.Солодиным см.: «Исключить всякие упоминания... Очерки истории советской цензуры», Минск — Москва, 1995, с. 315—331
О Солодине в книге Лукницкого
Возвращение Николая Гумилева -("Наше наследие")
Афоризмы Солодина -из очерка Лукницкого

Писать надо, чтобы было страшно, а если не страшно, значит и не надо писать.

Свобода слова не исключает самоцензуры.

Цензура нужна, как нужен кусочек дерьма поручику, некоторое время просидевшему в шкафу с дамскими платьями.

С нашей повальной гласностью давно пора создавать фонд защиты слышности.

Цензура - это то немногое, чего власть хочет вместе с народом.

Если сейчас демократия, то цензура не нужна, а если власть народа, то он ее сам хочет.

Журналистика должна быть той литературой, которая не врет.

Обвинять журналистов в развале страны - все равно, что обвинять ребенка, крикнувшего, что король голый.

Печать - капля смазки между политическими институтами общества.

Сергей КАЛЕДИН. Кладбище. Церковь. Стройбат
в 1988 повесть Каледина «Стройбат» трижды не пропускала военная цензура.

- Что тебе как писателю дала свобода?
- Ничего. Русь смурная ходит. Все друг другу завидуют, ненавидят: не притулились в капиталистической атмосфере, не умеют пока. Все коряво, провинциально, грубо.
  Нет, все-таки литературе русской хорошо было развиваться в условиях цензуры: нужен гнет, нужно ощущение ратоборчества, что ты - мессия, спасаешь человечество, страдаешь. Русскому писателю, по словам Геннадия Головина, как кислой капусте, нужен гнет - чтобы хорошо получалось. Как замечательно писать, когда ты запрещен, когда тебя не издают, а все про тебя шу-шу-шу да шу-шу-шу...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments