jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Робинсон, часть 3



Что бы ни говорили мне мои русские соседи, как бы ни превозносили коммунистические начальники страну, где якобы достигнуты социальная справед­ливость и равенство, меня никогда не принимали за равного. Да, меня ценили за профессиональные качества, однако я оставался диковиной и потен­циальным героем советской пропаганды. Я как-то приспособился ко всему этому. Смирился даже с оди­ночеством: некому было согреть мою постель, неко­му обнять и назвать папой. Я научился переносить почти все. Кроме одного.

Я так никогда и не примирился с расизмом в Со­ветском Союзе. Расизм постоянно испытывал мое терпение и оскорблял человеческое достоинство. Поскольку русские кичатся тем, что они свободны от расовых предрассудков, расизм их более жесток и опасен, чем тот, с которым я сталкивался в годы юности в Соединенных Штатах. Мне редко доводи­лось встретить русского, считавшего черных - а так­же азиатов или любых людей с небелой кожей - ров­ней себе. Пытаться их переубедить - все равно что ловить призрак. Я кожей чувствовал их расизм, но как можно бороться с тем, что официально не сущес­твует? Я ощущал на себе расовую неприязнь, хотя и заслужил признание как инженер-механик, чьи изобретения позволили в несколько раз повысить производительность труда. Я даже получил свою долю советских медалей и почетных грамот.

В этой книге я хочу рассказать о своей жизни в Советском Союзе. Мною движет не горечь, не желание денег, славы или возмездия. По своей природе я человек справедливый и не мстительный. Должен признаться, что в некотором отношении я извлек пользу из пребывания в Москве. В тридцатые годы в США я бы никогда не стал инженером-механиком из-за цвета кожи. Никогда бы не завоевал уважения коллег. Не получил бы работу, удовлетворяющую моим творческим потребностям. Никто не признал бы моих профессиональных достижений. В Москве я получил возможность всего этого добиться.

Я написал эту книгу, ибо глубоко уверен: о том, как относятся к черным в обществе, декларирующем свободу от расовых предрассудков, нельзя молчать. На протяжении сорока четырех лет я наблюдал русских и их политический строй не как белый идеалист, но как чернокожий, которого американс­кий расизм научил распознавать искренность чело­веческих слов и поступков. Я могу сказать со всей ответственностью: один из величайших мифов, ког­да-либо придуманных пропагандистским аппаратом Кремля, состоит в том, что в России нет расизма. Этот тезис был вбит в головы людей в России и за ее пределами.

На самом деле всех нерусских считают в этой стране неполноценными. В соответствии с неглас­ной шкалой неполноценности, армяне, грузины и украинцы лучше других нерусских. Азиатам из советских республик — тем, у кого желтая кожа и узкие глаза - отводится место в самом низу этой шкалы. Черные - и того хуже. Реальность расиз­ма противоречит картине социального совершенст­ва, нарисованной властями. Русские гордятся тем, что они свободнь! от расовых предрассудков. И это особенно раздражает. Им трудно понять, насколько они несправедливы по отношению к людям с другим цветом кожи.

16/10/1941, Москва : Рабочих нашего цеха я нашел в самом скверном настроении. Было уже шесть вечера, кассир так и не пришел, и никто не знал, когда он наконец поя­вится. Я решил пойти домой, благо я жил в десяти минутах ходьбы от завода. По дороге купил днев­ную норму черного хлеба (шестьсот граммов). Этот хлеб, три завалявшиеся карамельки и чай — вот и весь мой ужин. Я провел на ногах почти целый день, очень устал и прилег отдохнуть. Лежал и думал о том знакомом, который рискнул поделиться со мной своими сокровенными мыслями. Ясно было, что не он один чувствует себя обманутым. Одиннадцать лет я наблюдал, как русские стоически мирятся с убо­гим жильем, полуголодным существованием, жал­кой одеждой, веря, что их вожди сотворят для них лучшую жизнь. В то время я четко понял: доверие к советскому строю потеряли не только простые люди. Многие коммунисты избавлялись от партбилетов: одни рвали их в клочки и выбрасывали в туалет, другие стирали имена, вырывали фотографии и из­бавлялись от билетов прямо на улице (я сам видел, как они валяются на тротуаре).

Я не надеялся, что кассир появится сегодня на заводе, и решил не возвращаться на работу до утра. Оказалось, я допустил большую ошибку. Рабочие остались на заводе ждать кассира, и когда в девять вечера он не появился, отправились к главному бухгалтеру в заводоуправление. После того как они принялисы бить стекла в окнах управления, к ним вышел бухгалтер и пообещал, что деньги вот-вот привезут. Битье окон продолжалось до 1:45 ночи, пока не прибыл фургон в сопровождении милици­онеров. В контору внесли саквояжи с деньгами, и рабочие наконец получили свою зарплату.

Пусть мне недоплатили, зато я получил важный урок жизни в Советском Союзе. Интересно, что сто­ило чаще терпения рабочих переполниться, и они повели себя неожиданно. Традиционный страх пе­ред властью - страх пополам с покорностью - ис­чез. Они понимали, что, если человек, облеченный властью, обещает им нечто для них важное, следует не сдаваться до тех пор, пока он не сдержит слово. За двадцать три года жизни в России я не раз вспо­минал этот урок.

После ареста Берии: Среди рядовых сотрудников органов госбезопас­ности было много таких, кому удалось избежать на­казания. Тысячи из них распределили по заводам. Москвы и других городов, где они работали мастера­ми или разного рода начальниками и, не имея соот­ветствующей квалификации, натворили много бед. Всю жизнь они перекладывали бумажки, сажали лю­дей в тюрьмы, подслушивали чужие разговоры, стоя в очередях или сидя в столовых, следили за людьми на улицах, в метро или автобусах, - и вот теперь они должны были работать на производстве.

Одного из этих бывших чекистов прислали к нам в цех на место начальника участка точного литья. До него здесь работала очень опытная женщина, с дип­ломом инженера-металлурга и десятилетним стажем работы. Новому начальнику без технического обра­зования назначили зарплату в 140 рублей, тогда как средняя зарплата рабочего составляла 110 рублей. На самом деле ему платили столько же, сколько мне, с моим тридцатилетним стажем инструментальщи­ка и конструктора.

Никто в цеху не доверял ново­му начальнику, все его презирали. Один знакомый рабочий признался мне, что и он, и его товарищи ненавидят бывшего чекиста как смертельного врага. «Плохо, когда среди нас есть стукачи, но работать в открытую - это настоящий плевок в нашу сторону. Как ты думаешь, сколько невинных людей пострада­ло из-за него? Не удивлюсь, если он и сейчас доносит на нас в органы. Опасный он человек».

Не столь значительным, но долгожданным собы­тием стала отмена после смерти Сталина закона о наказании за опоздания. В тридцатые годы, после того как я пришел на Первый шарикоподшипни­ковый, был принят закон об усилении трудовой дисциплины, который должен был положить конец нередким опозданиям и прогулам. На заводе мало кто из рабочих, специалистов и работников канце­лярии каждый день приходил на работу вовремя. Некоторые опаздывали на полчаса, кое-кто уходил до начала обеденного перерыва. Дисциплины не было никакой.

По новому закону за двадцатиминутное опозда­ние можно было лишиться работы и жилья в Москве. В первый же день после вступления закона в силу я проснулся в 7:10. Вскочил с постели, наспех оделся и побежал что есть духу, не завязав галстук и не за­шнуровав ботинки. Я опоздал на десять минут. Де­сятки запыхавшихся нечесаных рабочих пробегали через проходную. Я видел, как влетел в цех знакомый конструктор - небритый, взлохмаченный, в черном ботинке на одной и коричневом - на другой ноге.

Рабочим, которые жили недалеко от завода, было нетрудно приходить на работу вовремя - все зависе­ло от них самих. Но тот, кто жил далеко и зависел от транспорта, находился в гораздо более невыгодном положении. Однако русские - большие мастера по части выживания.

Почти целый год после введения закона об опоз­дании число арестов в Москве резко возрастало и милиция собирала в день до трех тысяч рублей штра­фами с рабочих, которые отчаянно стремились избе­жать более сурового наказания. Тем, кто понимал, что не сможет добраться вовремя до работы, нужно было оправдать опоздание, и они искали разные спо­собы, чтобы попасть в милицию. Они били окна в вагонах трамваев и пригородных поездов, их достав­ляли в отделение, они платили штраф и получали драгоценную справку, которую предоставляли на работе как доказательство уважительной причины Для опоздания.

У нас в цеху один рабочий, живший в пяти мину­тах ходьбы от завода, опоздал на 22 минуты - при­шел всего на 2 минуты позже крайнего срока. Его тут же уволили и приказали освободить комнату. Он отказался выехать, и несколько дней спустя всю его мебель вывезли на грузовике, а его самого - аресто­вали. Такого рода печальные истории оказали свое действие на рабочих. Они пересилили себя, опозда­ния прекратились, и битье стекол через год пошло на убыль.

Запустили Спутник ...После окончания рабочего дня на улице, в трам­вае, у подъездов домов все только и говорили, что о спутнике. Когда на следующее утро я вошел в цех, его было не узнать. Заводские художники труди­лись ночь напролет. Со всех стен в глаза бросались транспаранты, превозносившие победу, одержанную Советским Союзом в космосе. Представляю, сколько миллионов метров ткани, сколько литров краски, сколько тысяч километров шнура произвели в СССР, чтобы увешать подобными пропагандистскими транс­парантами заводские цеха по всей стране.
На следующее утро, во время работы, комсорг цеха Сергей, проходя мимо меня, с отсутствующим видом произнес: «Бип! Бип!» В тот день я еще раз двадцать слышал от него позывные спутника.

Спутникомания настигла меня и в метро по до­роге домой. Двое пьяных в разных концах вагона горланили патриотические песни. На остановке двое других вошли нетвердой походкой и плюхнулись на скамью по обе стороны от меня. Я чувствовал себя так, словно угодил в капкан. Один из моих соседей наклонился, посмотрел мне в глаза и спросил, гово­рю ли я по-русски. Я отрицательно покачал головой, но это его не остановило. Прежде всего он, как и следовало ожидать, поинтересовался моим мнени­ем по поводу великого достижения Советского Сою­за — запуска спутника. Я вел себя как глухонемой. Оба продолжали одновременно со мной разговари­вать. Наконец, один из них сдался: развалился на сиденье и смолк.

Второй воспользовался моментом, чтобы громко, обращаясь к пассажирам, слушателям поневоле, объявить: «Мы, советский народ, обогнали Америку. Теперь мы будем первыми в мире, а аме­риканцы - вторыми!» Тут другой мой сосед вышел из оцепенения и при­нялся бить себя в грудь и кричать: «Да здравствует наша родина — Советский Союз! Ура! Мы перегнали Америку. Ура, товарищи, ура!» Это было невыноси­мо, и я, дождавшись остановки, вышел из поезда.

В переходе метро несколько человек пели «Я другой такой страны но знаю, где так вольно дышит чело­век». В годы репрессий песню подзабыли, а напомнил ее чернокожий американский певец Поль Робсон во время своего первого концерта в Москве. Вско­ре я увидел, что это поют подростки, скорее всего, комсомольцы; они преградили мне путь, а за ними показалась большая группа людей постарше. Я окинул молодежь взглядом и, обратившись к одному из более симпатичных юношей, спросил, от­куда они идут. Он ничего не ответил, остановился и посмотрел на меня с подозрением и враждебностью. К нему подошли трое других юношей, и он повторил им мой вопрос. «Наверное, вы слышали о замечательном успехе нашей страны, запустившей спутник в космос, - ска­зал мне один из них. - Мы возвращаемся с собрания, на котором нам рассказали о всемирном значении этого события». Я поблагодарил его и пошел дальше. Тут молодые люди, оборвав песню, начали хором скандировать мне вслед: «Бип! Бип!»

Весь следую­щий месяц Спутник-1 оставался главной новостью, о которой трубило радио и писали газеты. Сообщения о спутнике обычно сопровождались обещаниями еще более грандиозных достижений в будущем и заве­рениями, что Америке никогда не догнать СССР. На нашем заводе состоялись собрания, на которых рассказывали рабочим о превосходстве советской науки и техники и их мирных достижениях. Количество репродукторов только в моем цеху увеличилось с четырех до сем­надцати, чтобы каждый рабочий мог слушать чтение ежедневных статей из «Правды» и «Известий» об успехах советских ученых. Поскольку во мне все видели иностранца, куда бы я ни пошел в Москве, везде находились желающие пропищать мне вслед «Бип! Бип!» По-видимому, эти «бип! бип!» были час­тью миленькой кампании, задуманной какими-то кремлевскими пропагандистами, чтобы напоминать иностранцам о преимуществах Советского Союза в области науки. Двадцать миллионов советских ком­сомольцев вполне могли осуществить такой план.

Соединенные Штаты запустили свой первый искусственный спутник. И радио, и газеты сообщили эту новость вскользь, но этого оказалось достаточ­но, чтобы ошеломить советских граждан. Официаль­ная пропаганда заверяла их, что США потребуется шесть, восемь или даже десять лет, чтобы повторить достижение советских ученых, которые к тому вре­мени, в соответствии с космической программой, уже перейдут к межпланетным полетам.

В тот день, когда мы узнали о запуске Эксплорера-1, рабочие в моем цеху скорбели, как на похо­ронах. Меня поразило, насколько внезапно и резко способно было измениться их настроение. За не­сколько минут после того, как они услышали эту новость, петушиная боевитость сменилась апатией -казалось, они вот-вот заплачут. Я понял, что не услышу от них больше «бип! бип!» Коммунисты, из наиболее твердолобых, попытались поднять настро­ение своих товарищей, распуская слух о том, что сообщение о запуске американского спутника было уткой, но никто в это не поверил. Один коммунист, занимавший довольно высокое положение в завод­ской иерархии, подошел ко мне и, оглянувшись, прошептал: «Товарищ Робинсон, почему, скажите, они врали нам?»

После обеденного перерыва другой коммунист от­вел меня в сторону и сказал: «Не могу взять в толк: нам говорят одно, а происходит совсем другое. Ока­зывается, американцы отставали от нас всего-то на несколько месяцев». Он покачал головой, помолчал, вероятно, собираясь с духом, и добавил: «Почему они нас за дураков принимают?»

Попытки уехать После 30 лет жизни в СССР я, как никогда, был полон решимости уехать. Год за годом я запра­шивал визу для поездки в Соединенные Штаты или на Ямайку на вполне законных основаниях, к кото­рым нельзя было придраться. Я всегда работал на благо страны - был депутатом Московского совета, образцовым инструментальщиком, конструктором, инженером. Меня не раз награждали медалями и почетными грамотами. Я не сказал ни одного дурного слова про Советский Союз. Я был абсолютно законопослушным гражданином. Более того, меня даже не обвинили в преступлениях, которых я не совершал. За мной постоянно следили, читали все мои письма и письма моих корреспондентов, на меня стучали соседи, и тем не менее никакого компромата на меня не нашли.

...В 1966 году мне исполнилось66 лет, а я по-прежнему жил в России. Кто бы мог подумать, что я так надолго здесь застряну. Стариком я себя не чувствовал и, как всегда, думал о будущем, а не о прошлом, в отличие от многих пожилых людей. Попросил оставить меня на заводе, несмотря на то, что достиг пенсионного возраста и мог бы жить на пенсию и не работать.

Единственное, что делало мое существование сносным, - это решение проектно-конструкторских задач. Я не из тех, кто целыми днями играет в шахматы в парке или кормит голу­бей. Последнее, что мне было нужно, - это свободное время, чтобы предаваться мыслям о самой большой жизненной неудаче - невозможности уехать из Со­ветского Союза.

Я столько лет прожил в этой стране, что уже даже думал не по-английски, а по-русски. Чтобы не вызы­вать у людей излишние страхи и подозрения, свойст­венные им в отношении иностранцев, временами я сознательно вел себя как русский, а иногда это даже получалось само собой. Но я старался не чувство­вать по-русски, чтобы не перестать ощущать себя личность, не утратить связь со своими корнями и надежду на свободу. Твердо знал, что если я ус­туплю советской системе, откажусь от своего я, то она отнимет у меня духовную свободу, как отняла свободу физическую. Каждый день я читал Библию и всегда помнил о Боге, и это давало мне силы не уподобиться Вейланду Родду, Роберту Россу, Ген­ри Скотту и другим чернокожим, которые отчаянно искали в Советском Союзе того, что государство не могло им дать, - равноправия.

Против меня рабо­тали четыре фактора: я был иностранцем, черноко­жим, американцем и полностью зависел от капризов советской системы. Я не надеялся, что мои нравст­венные качества оценят в государстве, основанном на идеологии, для которой ненавистно само понятие милосердного Бога, а ценность человека измеряется его вкладом в дело строительства социализма. Все это было мне чуждо. Нередко я страдал. Но я пони­мал, что именно происходит вокруг, и старался ради самосохранения приспособиться к реальности, не поступаясь совестью и постоянно думая о том, как выбраться из Советского Союза и найти место, где бы я мог и дышать вольно, и избавиться от страха.

Постоянные попытки познакомиться с африканс­кими студентами, приезжавшими в Москву на учебу, не прошли даром. Я искал общения с ними, потому что в их компании чувствовал себя гораздо свобод­нее, чем с большинством русских. Но.где-то в подсоз­нании была мысль, что рано или поздно знакомство с африканцами поможет мне обрести свободу.

Через знакомых встретился с послом Уганды: ....он пригласил меня в комнату, где нас никто не мог услышать. «Как только я приеду домой, - сказал Лубега тихим голосом, — я попробую помочь тебе выбраться из тюрьмы, в которую ты попал». Я поблагодарил его за заботу, но про себя поду­мал, что сдержать свое обещание Лубега не в силах, и он сам это понимает, но старается привнести на­дежду в унылую, серую жизнь советского граждани­на. Каково же было мое удивление, когда восемь ме­сяцев спустя я получил от Лубеги письмо, в котором говорилось, что он не забыл своего обещания. В это время, поработав в ООН и в Москве, он готовился занять пост посла Уганды в Организации африкан­ского единства. Благодаря его письму тлеющая глу­боко в душе искра надежды снова вспыхнула, хотя до настоящего пламени было еще далеко.

Через несколько месяцев, в начале 1972 года, я получил второе письмо от посла Лубеги. Это было официальное приглашение на гербовой бумаге с его подписью. Лубега приглашал меня провести отпуск с ним и его семьей в Уганде. На следующий день я пошел в ОВИР узнавать, каким образом можно полу­чить разрешение на поездку в Уганду. Отдал письмо какой-то служащей и стал ждать ответа. Через час она вернулась и, протянув мне приглашение, сооб­щила, что оно не имеет юридической силы. - Почему? - спросил я - Приглашение должно быть заверено советским послом в Эфиопии. - В Эфиопии?! Меня же приглашают в Уганду! - Но письмо отправлено из Аддис-Абебы, из Эфи­опии, - строго ответила женщина. Так вот оно в чем дело! Я и забыл, что мой друг работает в Организации африканского единства, штаб-квартира которой находилась в Аддис-Абебе. Я написал Лубеге об этой загвоздке. Судя по всему. отпуск мне предстояло провести в очередном доме отдыха. Однако спустя семь недель пришло письмо от Лубеги — на этот раз заверенное советским послом в Эфиопии.

Итак, теперь я имел право оформлять документы на поездку в Африку. Но я отлично знал, что одно дело — иметь право, а другое - сесть на самолет и улететь из СССР. Знал я и то, какое невероятное количество бумаг было необходимо собрать, чтобы получить разрешение на выезд за границу. Мне пред­стояло написать автобиографию, получить характе­ристику и рекомендацию с места работы, справку из жилконторы, заполнить длинные и сложные анкеты, предоставить шесть фотографий и купить почтовых марок на сорок рублей.

Через 5 недель после того, как я подал свое за­явление, меня вызвали на заседание партбюро цеха. Это было первое препятствие на пути к получению визы. Секретарь зачитал пятерым собравшимся коммунистам характеристику. Не дав мне слова, он предложил приступить к голосованию. Шесть рук взметнулись в воздух - характеристику одобрили единогласно. Они уже готовы были разойтись, но я их остановил: «Товарищи, задержитесь пожалуйста на минуту. Не могли бы вы изменить последний аб­зац, где написано: "Однако партбюро инструменталь­ного цеха считает, что африканский климат окажет неблагоприятное воздействие на его здоровье, после столь длительного пребывания в СССР"? Ведь из-за этого мне могут отказать в визе». Мне хотелось добавить, что после того как я пе­режил русские зимы, мне никакой климат уже не страшен. Но удержался и сказал только: «Товарищи, я хочу, чтобы вы учли то, что я вырос в тропическом климате Ямайки и Кубы, таком же, как в Уганде. Уверен, что жару я легко перенесу. Прошу вас, вы­черкните последний абзац».

Они знали, что делают. Это была обычная грязная уловка. В ответ секретарь сказал, что члены партбю­ро обдумают мою просьбу. Я ждал три недели и наконец меня вызвали к секретарю парткома завода. В приемной уже сидели шестеро заводских, ожидавших разрешения посетить одну из стран Восточного блока. Нас провели в зал, где собралось не меньше ста коммунистов, которым предстояло рассмотреть наши заявления. Многих из собравшихся я знал: были здесь карьеристы, ко­торые неустанно боролись за власть и положение, и люди менее агрессивные, которым приходилось соб­людать осторожность, чтобы сохранить свой статус и не лишиться привилегий. Заметил я и нескольких известных стукачей из нашего цеха, которые про­дали бы жену, а то и душу, лишь бы выслужиться. Нескольких из коммунистов я уважал - не за поли­тические взгляды, а за их искренний идеализм: они все еще верили, что коммунизм способен сделать мир более благополучным и безопасным.

Все в зале были настроены серьезно: партийные представители каждого заводского участка собра­лись, чтобы решить, можно ли дать положительную характеристику семерым работникам завода. Мое дело должны были рассматривать последним, и мне ничего не оставалось, как сидеть, ждать, волновать­ся, молиться и слушать. Любой из коммунистов мог задавать вопросы, при этом единственное, что их ин­тересовало, — зачем тот или иной податель заявления решил поехать за границу и что он собирается там делать. Затем коммунисты приступали к голосова­нию. Все шестеро получили добро и, сияя от счастья, один за другим покинули зал. Я не был уверен, что у меня все пройдет так же гладко.

Когда подошла моя очередь, меня забросали воп­росами: некоторые из них были жестокими, в других сквозила подозрительность. Один из коммунистов, который пришел на завод в 1948 году, после армии, и был известен как сторожевой пес партии и донос­чик, встал и спросил сердито: «Предположим, това­рищ Робинсон, мы позволим вам поехать в Африку. Кто может гарантировать, что как только вы там окажетесь, к вам не вернутся ваши старые буржуаз­ные взгляды?»

«Опять они за свое», - подумал я и дал себе ко­манду сохранять спокойствие и твердость духа. Глядя ему прямо в лицо, я сказал: «Товарищ, вы не хуже меня знаете, что ваш вопрос не имеет под собой никаких оснований. Ваши опасения были бы оправданы тридцать пять лет назад, но не сейчас, после того как я прожил в Советском Союзе больше чем две трети жизни. Я думаю как русский и даже с самим собой говорю по-русски».

Тут я сделал паузу, но глаз с коммуниста не сво­дил. Помолчав, добавил: «Не понимаю, как вам мог­ла прийти в голову подобная мысль. Разве вы не знаете, что за границей люди моего возраста теряют работу, а мне, пенсионеру, здесь позволяют трудить­ся? В какой другой стране я пользовался бы подоб­ными благами?» Еще несколько секунд я смотрел на своего оппонента, а потом сел на место. Секретарь поинтересовался у собравшихся това­рищей, есть ли у них еще вопросы, но руки никто не поднял. Тогда он предложил приступить к голо­сованию. Пока шло голосование, я сидел с закры­тыми глазами и открыл их только когда услышал: «Характеристика товарища Робинсона одобрена». Позднее я узнал, что всего пять голосов решили мою судьбу, тогда как другие шесть характеристик были одобрены почти единогласно.

Далее, нужно было доставить документы в ОВИР. Эту задачу могли доверить только специальному ку­рьеру. Мое выездное дело попало в ОВИР не рань­ше чем через девять дней после голосования. Шел уже июнь 1973 года. Пять недель спустя я получил открытку из ОВИРа с приглашением немедленно явиться. Я кинулся туда на следующий же день в обеденный перерыв, полный надежд и одновременно дурных предчувствий. В приемной ОВИРа на столе у секретарши лежали мои документы. Секретарша подняла на меня глаза и сказала: «Если парторгани­зация вашего завода не согласится убрать из вашей характеристики абзац, в котором говорится, что вы не перенесете африканский климат, визы вы не по­лучите».

Я стоял, как громом пораженный. А я-то думал, что они убрали этот абзац! Самому отнести харак­теристику в заводской партком секретарша мне не позволила. (Не положено!) Нет, не отчаяние, а ско­рее злоба охватила меня, когда я возвращался на автобусе на завод. Я был полон решимости добиться своего, вырваться из расставленной западни. Не те­ряя времени, сразу кинулся К заместителю секретаря парткома завода, который не мог не заметить, что я не отступлюсь. Русские уважают решительность, а я, думаю, в тот день был тверд как гранит. Выслушав мою жалобу, он пообещал утром же заняться моим делом. Когда я на следующий день позвонил секретарше Нине в партком, то к своему удивлению узнал, что заместитель секретаря сдержал свое слово, лично съездил в ОВИР, привез характеристику на завод и убрал злосчастный абзац. Правда, предупредила меня Нина, доставить характеристику в ОВИР в бли­жайшее время не удастся, поскольку курьер заболел и по крайней мере еще неделю не выйдет на работу.

Прежде чем повесить трубку, я сказал, что мне не­обходимо встретиться с ней после работы. Не знаю, что на меня нашло, но я твердо решил, что не позво­лю себя унизить и запугать и во что бы то ни стало добьюсь, чтобы характеристика попала в ОВИР. Я и думать забыл, что за подобное поведение можно уго­дить в тюрьму или в Сибирь. Вечером в парткоме я сказал секретарше: «Нина, что если я приду завтра в половине десятого, возьму свои документы, на такси отвезу их в ОВИР, а потом немедленно вернусь на завод и обо всем тебе доложу?» Она подумала минуту и сказала: «Хорошо. При­ходи утром, я все подготовлю». Оставалось надеяться, что Нина согласилась мне помочь не с испугу: в этом случае она могла и пе­редумать. Нина была коммунисткой, а коммунис­ты часто не выполняют своих обещаний. Однако на следующее утро документы были готовы. Я едва удержался, чтобы не броситься через заводскую про­ходную на улицу и на виду у всех поймать такси. Последнее, что мне было нужно, - это вызвать по­дозрение у охранников. В ОВИРе тоже требовалась соблюдать осторожность: надо было не попасться на глаза знакомой секретарше, с которой я имел дело в прошлый раз. К счастью, ее там не оказалось, и я отдал документы какой-то другой женщине, и та не стала проверять, курьер я или нет.

Тем временем по заводу прошел слух о том, что я оформляю документы для поездки в Уганду. Самые разные люди подходили ко мне и спрашивали, так ли это, и услышав утвердительный ответ, интере­совались: «Ты думаешь тебя выпустят?» На это я, разумеется, отвечал неопределенно: «Всякое может случиться». Были и такие, которые говорили: «Одно мы все знаем точно: если тебя выпустят, назад ты не вернешься», подразумевая, что этим я оскорбляю их, предаю страну, пренебрегаю благодеяниями, ока­занными мне в Советском Союзе, и просто бросаю их. Эти слова звучали как своего рода обвинение. Некоторые из наиболее близких друзей и коллег пы­тались отговорить меня от поездки. Для них была не­переносима сама мысль, что я хочу уехать из СССР. Они звонили мне по два, три, четыре раза в неделю и приводили все новые и новые доводы, почему я не должен уезжать. Кое-кто приходил ко мне домой, чтобы побеседовать по душам. Когда я говорил, что хочу лишь провести в Африке отпуск, все в один голос отвечали, что в Советском Союзе много мест, где я еще не был и где мне будет гораздо лучше. Все они считали, что я предаю их и родной Советский Союз.

День 18 декабря 1973 года выдался страшно хо­лодным. Придя домой с работы, я достал из почтово­го ящика извещение. Меня приглашали в ближайшее время явиться в ОВИР, имея при себе внутренний паспорт и квитанцию из сберкассы, подтвержда­ющую, что я заплатил 360 рублей (400 долларов). Вроде бы все шло гладко, хотя и невыносимо мед­ленно. Утром мне не пришлось долго упрашивать начальника, чтобы он отпустил меня с работы. Из сберкассы я пошел в ОВИР и встал в небольшую - из семи человек - очередь. Через тридцать минут я уже стоял перед секретарем, выдающим паспорта. С выражением нескрываемой, нестерпимой скуки он взял мое извещение и протянул руку за паспортом и квитанцией. Потом он принялся лениво перебирать бумаги в огромном ящике, пока не дошел до буквы «Р». Поиски затянулись. «Только не это. Теперь они потеряли мои документы», - подумал я. Он перебрал бумаги один раз, потом начал перебирать их снова, а я смотрел, ждал и страшно волновался.

Наконец мой красный заграничный паспорт был найден. Я вздохнул с облегчением. Поездка в Афри­ку теперь представилась мне более реальной. Секре­тарь принялся медленно, методично сверять данные двух моих паспортов. Потом он поднял на меня гла­за и сказал: «Поздравляю вас, товарищ Робинсон. Мы выдаем вам паспорт для поездки в Республику Уганда, сроком на сорок пять дней. Желаю вам хо­рошего отдыха». Не выпуская паспорт из рук, он продолжил: «Но вначале вы должны ознакомиться с определенными правилами поведения, которым вы должны следовать, находясь за границей. Вы обя­заны высоко нести честь и достоинство гражданина СССР; вы должны внимательно и постоянно следить за своим внешним видом, быть всегда опрятным и аккуратным; не злоупотреблять спиртными напит­ками; избегать сомнительной компании. Вот инст­рукция, прочитайте ее внимательно и, если вы с ней согласны, распишитесь».

Я сделал все, как он сказал, подписав две карто­чки с инструкциями. Одну он взял себе, а другую вложил в мой паспорт. «И вот еще что, - добавил он, — с собой можете взять два костюма, три рубаш­ки, три комплекта нижнего белья, три пары носков, три галстука, четыре носовых платка и две пары обуви. Должен вас предупредить: если вы возьме­те больше вещей, чем положено, их у вас конфис­куют». Он протянул мне очередную инструкцию, которую я подписал. Затем вложил в паспорт две зеленые квитанции с какими-то цифрами и сказал: «Эти бумаги отнесете в сберкассу и получите валюту, которой вам должно хватить на время пребывания в Уганде. Кроме того, все граждане, выезжающие за границу, обязаны пройти вакцинацию. Вот на­правление в поликлинику. Завтра в 10:00 явитесь с ним по указанному здесь адресу. После того как все это сделаете, придете с паспортом и справками о прививках в агентство "Аэрофлота" в гостинице "Метрополь" и купите билеты на самолет». Со сло­вами: «Желаю вам доброго пути, приятной поездки и благополучного возвращения», он протянул мне паспорт и все бумаги.

Не помню, как я вышел из ОВИРа, как очутился на улице. Хотя до конца рабочего дня оставалось еще несколько часов, на завод я не вернулся, а поспешил домой. Дома запер дверь, достал из кармана паспорт и долго сидел, не сводя с него глаз. Год за годом я по­давлял в себе все сильные чувства - и не только от­чаяние, но и восторг, воодушевление, радость. Ради самосохранения нужно было сдерживаться, чтобы, с одной стороны, уберечь себя от страданий, а с дру­гой - не наделать глупостей, как это свойственно че­ловеку в подавленном или возбужденном состоянии. Но тут я наконец дал себе волю. Это было ни с чем не сравнимое чувство. Эмоции захлестнули меня. Мной овладела радость, настоящая радость! Мне хотелось скакать, танцевать, плакать, кружить по комнате, подпрыгивать и щелкать в воздухе каблуками, кри­чать во весь голос. Я держал в руках билет на сво­боду, к которой стремился больше двадцати восьми лет. Я упал на колени и возблагодарил Господа. Ро­берт Робинсон, неженатый и одинокий, маленький чернокожий человек, беззащитный и беспомощный, одержал победу в борьбе с могучим колоссом, самой сильной государственной диктатурой на свете.

Но мне еще предстояло выбраться отсюда. «Ты пока никуда не уехал», - сказал я вслух. Усилием воли я заставил себя успокоиться и напомнил себе, что я все еще в Советском Союзе, в стране вездесу­щего КГБ. Решил, что как только ступлю на землю Африки, сделаю все, что в моих силах, чтобы никог­да не вернуться в СССР. Скорее умру, чем вернусь

Дембельский аккорд ...Утром, едва я вошел в цех, меня позвали к мас­теру участка. С напускным радушием он пожал мне руку: «Поздравляю вас с предстоящей поездкой за границу». Такой обходительности я никогда раньше за ним не замечал. «Должен вас предупредить, - до­бавил он, - что мы не сможем вас отпустить до тех пор, пока вы не закончите начатую вами работу». Задача была сложной. Я проектировал приставку к цилиндрическому шлифовальному станку... Мне предстояло сдать чертежи 162 деталей с подробным указанием размеров и допусков. И это еще не все. По словам мастера, все до единого чертежи, все раз­мерные данные должны пройти проверку и получить одобрение главного конструктора, и только после этого начальник цеха подпишет приказ об отпуске. Коммунисты со всего завода на партийном собрании приняли решение отпустить меня в Африку, и вот теперь оказывается, что завод сохранил за собой пра­во сорвать мою поездку.

Я принялся лихорадочно работать - и во время смены, и сверхурочно, пока не закончил свой проект. По вечерам, дома, собирал чемодан. Одежду уложил быстро, зато долго возился со своей технической биб­лиотекой, решая, какие из книг могут понадобиться в Кампале, если придется работать в техническом училище. Разумеется, приходилось соблюдать осто­рожность и ограничиться лишь самыми необходи­мыми учебниками и пособиями, чтобы не вызвать подозрения, что я решил не возвращаться в Союз и нывожу свои вещи из страны.

Тем временем я составил список предотъездных дел и начал ими заниматься. В поликлинике все про­шло без проблем. Мне сделали несколько прививок и выдали все необходимые справки. В сберкассе в об­мен на зеленую бумажку из ОВИРА я получил при­читающиеся мне 176 долларов — сумму, на которую, по их расчетам, можно было прожить сорок пять дней в Уганде. Ясно, что этих денег мне едва-едва хватило бы только до конца срока и ни днем дольше. Однако даже если бы мне выписали 10 долларов, я бы все равно уехал. Жаль, конечно, что уезжая из СССР, я терял пенсию (133 доллара в месяц), тыся­чу двадцать рублей, которые лежали на моем счете в сберегательной кассе, и несколько очень дорогих для меня вещей. Я знал, что за все хорошее надо платить и не жалел о потерях.
Источник: http://www.e-news.su/history/90620-amerikanskiy-rabochiy-negr-robinson-ob-industrializacii-v-sssr.html http://symposium.su/load/11-1-0-114
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments