jlm_taurus (jlm_taurus) wrote,
jlm_taurus
jlm_taurus

Categories:

Яков Ейнович Айзенберг. Часть 3

По дороге, и это свидетельствует о том, что человек он был очень внимательный, он неожиданно задал мне вопрос, работаю ли я одновременно дворником. На мое глубокое изумление он показал на участке, который мы проходили, воткнутую в землю табличку с надписью «участок Айзенберга».

Страсть Сергеева к внешнему виду нашей территории была огромной, так что вся она была разделена на участки между подразделениями ОКБ, которые должны были обеспечивать их чистоту и порядок в режиме дворников, которых, конечно же, не хватало. Отсюда и таблички с указанием фамилии начальника, за чьим подразделением закреплен участок. Власть начальника службы АХО (административно-хозяйственный отдел) в этих вопросах над подразделениями была безграничной, по его докладной мне могли объявить административное взыскание, а всему отделению снизить размер квартальной премии.

Вот так командовали специалистами, создававшими самые сложные в мире СУ РКТ. Причем на табличке писалось не наименование отделения, а фамилия начальника. Но кто обращал внимание на это чистое хамство и неуважение, мы привыкли, что чистота на территории важнее всего, да и что мы могли сделать, ведь приказы исходили лично от Сергеева.

Взыскание по техническим вопросам мне могла объявить только коллегия министерства, а за не понравившуюся начальнику АХО территорию - фактически он сам, уменьшить размер квартальной премии тоже он. Это так, вспомнилась очередная нелепость, а сколько их было, - не перечислить.

Глушко достаточно долго провел времени, обсуждая со мной действительно важные вопросы. Совершенно между прочим он спросил, сколько времени нужно для реализации изменения, о котором я, к прискорбию, только от него и услышал, так как оно вообще не затрагивало работы теоретиков, что само по себе свидетельствовало, что оно весьма незначительно и непринципиально. Я сказал, что изменение моей работы просто не затрагивает, а вообще, как я его понял, речь идет о такой мелочи, что просто неудобно тратить его время. Он не давал больше никаких пояснений, и мы начали осмотр стендов теоротделения, включая корпус огромных нагрузочных стендов, о которых я уже писал.

Валентин Петрович был очень внимателен, и, с учетом своей специальности и занимаемой должности, проявил себя наилучшим образом. Наступил вечер, я проводил В.П. в кабинет Сергеева и хотел уйти, но он попросил с согласия Сергеева меня задержаться и присутствовать при их беседе.

Я твердо знаю, что, когда ругаются большие начальники (а куда уж здесь больше), лучше всего держаться подальше, но выхода у меня не было. Беседа началась с просьбы Глушко принять и реализовать это злосчастное изменение в самые короткие сроки. В ответ Сергеев произнес очень длинную речь с перечнем работ, которые должна сделать для этого наша организация.

Названия работ звучали весьма солидно, но, по сути, речь шла о совершенно ерундовой работе, нужно все время помнить, что НПО «Электроприбор» (в то время у нас было такое название) искало любые причины, чтобы убедить начальство в Москве, что все дело в необходимости внести изменения в нашу продукцию по причинам, зависящим от РКК «Энергия», причем длительность их внесения определяется многими месяцами. Но никого обмануть было нельзя, все прекрасно понимали, в чем дело.

К сожалению, наш руководитель в этой ситуации не разобрался и вел себя с Глушко абсолютно неправильно. Он не учел, что речь шла о главной советской работе в РКТ и о В.П.Глушко, для которого сделать ракету «Энергия» было самым главным делом в это время в жизни. Сергеев почему-то решил (и в этом, безусловно, виноваты
многочисленные подхалимы в его окружении), что он ровня Глушко. Оба дважды герои, оба руководители больших фирм...

Работа по «Энергии» продолжалась, но уровень ее организации был крайне низок. Ответственные сотрудники нашего главка, присланные для надзора за нами, и, видя полную бесперспективность своей жизни в Харькове, с целью хоть какойто надежды вернуться домой, изо всех сил советовали Сергееву создать оперативный штаб по руководству нашими работами по этому комплексу, поставить меня во главе этого штаба, т.е. дать мне реальную власть, а самому продолжать сидеть в своем кресле, по-прежнему ничего не делая. Так уже делалось фактически (при непротивлении Сергеева) т.е. никакими приказами это не оформлялось, официально штаб не создавался, но реально я вел работы на фирме, а все остальные от безысходности ходили на мои так называемые «оперативки» и выполняли все принимаемые там решения.

Этим методом мы пользовались, когда наша фирма попадала в сложное положение, а мне было просто жалко дела, да и людей меньше начинали «мордовать», они всегда могли прикрыться решениями наших оперативок. При этом они мне никак не были подчинены и в любой момент могли послать меня куда подальше, но предпочитали ходить в мой кабинет и выполнять принимаемые там решения.

Руководствовались они просто здравым смыслом. Должен заметить, что сам термин «здравый смысл» в наших конкретно ситуациях мне всегда не нравился, работа по созданию СУ РКТ очень сложная, принимаемые решения не для всех очевидны, так что нужно верить, что человек, который взялся вести «оперативку» (на формальном сленге – ОТС – оперативно – техническое совещание), действительно разбирается и принимает правильные решения. Но для «Энергии» Сергеев это не принял по непонятным мне причинам.

Но Глушко не шутил и слов на ветер не бросал. В Харьков прилетел наш министр О.Д.Бакланов и «сопровождающие его лица». День прошел в традиционном осмотре стендов теоротделения и отделения главного конструктора темы, затем состоялось также традиционное посещение важнейших цехов нашего опытного завода, а вечером без положенного общего сбора министр отбыл на дачу обкома партии для встречи «один на один» с первым секретарем обкома В.П.Мысниченко. Многочасовое (до 2-3 часов ночи) хождение по лесу, занимаемому этой дачей, под неусыпным контролем харьковского КГБ ни к каким результатам не привело.

Министр убеждал Мысниченко, что работы по «Энергии» сорваны и Сергеева нужно менять. Но Владислав Петрович был непреклонен, Сергеев полностью устраивает обком партии, снять его они не позволят. Вот что значит, когда права есть, а обязанностей нет, стандартная ситуация с партийными органами в СССР, по крайней мере, после смерти Сталина.

Создавшаяся ситуация совершенно абсурдна, министр хочет снять с должности своего сотрудника, который очень плохо работает, под сомнение уже поставлены важнейшие советские работы по РКТ. В существе того, чем мы занимаемся, секретарь обкома, конечно же, не разбирается. За срыв сроков он никакой ответственности и нести не может, а министр отвечает перед политбюро ЦК. Это бросает уже тень на самого министра, который не в состоянии решить относительно простой вопрос. И тогда министр сказал, что вопрос снятия Серегеева согласован с Л.Н.Зайковым, членом политбюро, чей «участок» - оборонная промышленность. При существовавшей партийной
иерархии Зайков для Мысниченко определенно выше Господа бога. Во всяком случае, о несогласии и даже о малейшем возражении и речи быть не может.

Мысниченко тут же заявил, почему министр с этого не начал (а тот хотел сам решать вопросы снятия своих сотрудников), они бы не потеряли столько времени.
Опять непонимание роли и значимости Глушко в ракетной технике теперь уже со стороны секретаря обкома. Валентин Петрович сразу решал вопрос о снятии Сергеева в политбюро, с этим самым Зайковым, причем с ним никто и не думал спорить. Формальный предлог существовал, Сергееву больше 70 лет, так что его совершенно законно и в необидной внешне форме можно отправить на пенсию, причем в соответствии с его же заявлением.

На следующий день в кабинете Владимира Григорьевича состоялась встреча с приехавшими москвичами, и на ней было сказано, что вопрос с обкомом партии согласован, так что нужно писать заявление об уходе на пенсию. Это Сергеев и сделал. Что он при этом говорил, я не знаю.

Так закончился четвертьвековой период руководства В.Г. нашей организацией. После этого меня пригласили в тот же кабинет, министр сказал, что Сергеев уходит на пенсию, мне поручается обеспечить наши работы по «Энергии» и вопрос в том, какую должность я для этого хочу. С самого начала, таким образом, было ясно, что это не должность руководителя фирмы, пусть даже временно, здесь уж обком в лице Мысниченко и зав. отделом оборонной промышленности Ю.Н.Свердлов и слышать ни о чем таком не хотели. Это я хорошо понимал и сразу сказал, что речь может идти о заместителе по научной работе и первом заместителе Главного конструктора фирмы, чтобы у меня была хоть какая-то реальная власть.

Соответствующий приказ был тут же подписан, а поскольку министерские начальники в кадровых вопросах люди опытные, то решили на место Сергеева пока никого не назначать, чтобы тот не мешал мне сделать все для первого пуска «Энергии».

Мои коллеги из других отделений по-дружески говорили мне, что во мне просто нашли козла отпущения – либо мы недопустимо сорвем сроки, либо (в чем были все уверены) первый пуск такого сложного комплекса, как и положено, окажется неудачным, как правило, из-за системы управления, так что будет ясно, кого снимать за неудачу. Оптимизма эти прогнозы не прибавляли, но и выхода у меня не было. Пожалуй, единственный, кто был на моей стороне – В.П.Глушко, он даже пытался убедить обкомовских деятелей выдвинуть меня в члены-корреспонденты Академии наук УССР, но уж здесь они полностью отыгрались за снятие Сергеева без их согласия и назначения человека с п.5 на более высокий пост.

Глушко понял, что это он не преодолеет. Единственный знак внимания, который он смог мне оказать, была подписанная лично им только что вышедшая энциклопедия «Космонавтика», главным редактором которой он являлся. Сама процедура вручения оказалась нестандартной. Меня вызвали на совещание к Председателю Совета Министров СССР, на котором рассматривался ход дел по «Энергии». Я был поражен, на такие совещания, кроме министров и военных, приглашают только одного главного конструктора. Фирме, разрабатывающей СУ, там делать нечего, там разговаривают только с главным конструктором всей разработки.

Все стало ясно в перерыве, когда Глушко вручил мне энциклопедию с надписью «Дорогому Якову Ейновичу Айзенбергу с благодарностью за активную работу». Вручение этой книги и было поводом пригласить меня на заседание к Предсовмина СССР. Но самым главным оказался текст надписи. Даже ближайшие сотрудники Глушко не
верили, что там написано «дорогому». Такие прилагательные Валентин Петрович употреблял только в подписях самым высоким советским руководителям. Сотрудники РКК «Энергия» убедили меня привезти книгу к ним, чтобы лично удостовериться. В принципе и до этого случая Глушко хорошо ко мне относился, в связи с чем юмористы РКК рассказали мне ходившую у них по фирме «байку» (я думаю, они хотели сделать мне приятное, так как в это время я был объектом всеобщего сочувствия). «У Валентина Петровича собственная шкала ценностей людей. На первом месте – его личный массажист, на втором – Д.Ф.Устинов, а на третьем – ты».

Но все это ни на миг не заставляло меня перестать думать, как все же обеспечить поставку системы управления на полигон и ее полную отработку в Харькове. В конце концов, я решил, что ничего нового в смысле организации работ я не изобрету, надо действовать известными мне методами. Отделение главного конструктора заказа Гончара составило план дальнейших работ, из которого сразу стало видно, насколько глубоко и далеко мы отстали. После этого был определен круг участников ежедневных совещаний («оперативок» на нашем сленге) вплоть до уровня начальников секторов и руководителей групп, чье присутствие являлось обязательным, и
ежедневно, включая субботы, воскресенья, Новый год и дни всеобщих праздников в зале рядом с кабинетом генерального директора собирались все заинтересованные (несколько десятков человек) сотрудники, и я проводил «оперативку» (ОТС).

Сначала проверялись решения предыдущих ОТС, потом каждый докладывал, какие вопросы с другими подразделениями решить не удалось, причем решение, как следует поступать, я принимал здесь же. Затем назывались новые работы и сроки. Как видно, никаких чудес. Но постепенно каждый сотрудник привыкал к мысли, что по поставленным им разногласным вопросам будет принято однозначное решение, а фактическое исполнение того, что им сделано, будет проверено по докладу того, кому этот сотрудник должен был передать свою работу. Работа считалась выполненной, когда это подтверждало подразделение, кому она поступало. Например, передачу
инструкции на комплексный стенд подтверждал представитель стенда, а не подразделение, которое передало.

Такая процедура является единственно известной мне, при которой исключаются взаимные недоразумения или попытки выдать не сделанную работу за выполненную. В этой связи не могу не сослаться на А.Солженицына, который очень справедливо написал, что социализм построен на всеобщей лжи, и достаточно перестать врать, как система рухнет. Напрасно было бы думать, что речь идет только о лжи по так называемым «общественным» вопросам, она пронизала и всю технику.

Стремясь избежать начальственного неудовольствия или будучи недостаточно информированным, подчиненный любого уровня готов соврать, надеясь, что до следующей встречи положение как-то изменится. В результате по иерархической цепочке снизу вверх передается все более искаженная информация, так что руководители высокого уровня постоянно пребывают в уверенности, что дела идут превосходно, и соответственно ведут себя. Я считал это форменным тормозом в работе и как мог с этим боролся, в основном описанным выше способом получения информации не от исполнителя работы, а от следующего за ним звена, которое уж точно было заинтересовано в правильной информации об окончании работы предыдущего.

Поэтому первая задача состояла в том, чтобы приучить людей говорить правду, так как нельзя принять правильное решение, пользуясь ложной информацией. Во-вторых, нужно было принимать решения по многочисленным и разнохарактерным вопросам немедленно, как только вопрос возник на ОТС. Здесь уже все зависит от опыта ведущего, но это тот случай, когда даже не вполне правильное решение лучше отсутствия всякого. Руководствуясь этими нехитрыми принципами, я и вел много месяцев ОТС.

...И действительно, к концу апреля 1987г. мы закончили, и можно было переходить непосредственно к пусковым операциям. На время майских праздников на Байконур прилетел Горбачев. Я почему-то решил, что первый пуск будет проведен при нем, но выяснилось, что это не входило в планы нашего министра, он же председатель государственной комиссии. Ведь все ожидали неудачного пуска, так что лучше, чтобы он состоялся в отсутствие руководителя страны. Нам еще и «повезло», в последнюю минуту выяснилось, что все БЦВМ нужно отправлять на перепроверку в Харьков, так что причина для краткосрочной задержки была.

И вот наступило 15 мая 1987 года. Все причастные к пуску собрались в специальном многоэтажном надежно защищенном подземном здании, чтобы исключить возможность любых неприятностей, если таковые произойдут, когда ракета еще на старте, или в первые секунды полета. Ракета заправлена, все готово, можно нажимать кнопку «пуск», что должен был сделать главный конструктор «Энергии» и первый заместитель Глушко по ракете Б.И.Губанов. Но не тут-то было.

За несколько месяцев до пуска специалисты по прочности из РКК «Энергия» выяснили, что ракета может разрушиться в полете от ветровых нагрузок, настолько ее корпус сделан тонким, чтобы сэкономить вес. По правилам следовало бы вводить управление по углам атаки и скольжения. Это как раз тема нашей последней статьи в журнале. Но, как у нас говорили, «поезд уже ушел», внести новое управление в уже сделанную СУ было совершенно нереальным. Решили рисковать.

Для этого метеослужба полигона непрерывно зондировала ветер, я по министерской связи диктовал эти данные в Харьков, их вводили в аналогоцифровой комплекс и определяли, является ли нагрузка допустимой. Как всегда, «прочнисты» перестраховались и дали нам очень жесткие ограничения, при которых пуск еще возможен. Вся связь с метеорологами и Харьковом осуществлялась голосом, более современными видами связи мы тогда не располагали.

Итак, я диктую в Харьков данные последнего метеозондирования, надо мной стоит Губанов, который хочет уже нажимать кнопку «пуск», все ждут, а я пытаюсь вытащить из сидящего в Харькове В.Н.Романенко точные данные по нагрузкам. Наконец, очень осторожный Романенко начинает говорить, что нагрузки вроде допустимые, но с каждым последующим метеозондированием обстановка ухудшается...

Я повторяю вслух его слова, но Губанов, услышав «вроде допустимые» и, не дожидаясь конца фразы, идет и нажимает пусковую кнопку. И правильно делает, ракета медленно поднимается со стартового стола и уходит. Наше волнение в это время описать невозможно.

Начинается отсчет времени дежурным офицером телеметрического контроля. Каждые 20 секунд он повторяет, глядя на экраны мониторов «тангаж, рыскание, крен (это углы поворота ракеты по трем осям) — в норме, полет устойчивый», а в следующие 20 секунд — «давление в камерах сгорания двигателей в норме». Вот так все присутствующие узнавали о полете ракеты, никаких мониторов перед ними не было, но все равно это были самые приятные слова.

Слышим «полет первой ступени закончен, двигатели нормально выключились». Начался с тем же комментарием полет второй ступени. И, наконец, предварительная команда на выключение двигателей прошла, а спустя несколько секунд и главная. Нагрузка выведена на орбиту, у нас начинается всеобщее ликование, прямо скажем, неожиданный для всех результат. Чтобы с первого же пуска такой колосс полетел, это невиданно, предыдущий гигантский проект Н1-Л3 так этого и не сделал. Но все ведут себя так, вроде этого только и ждали. Кто-то из работников ЦК побежал звонить по ВЧ Горбачеву в Будапешт, чтобы и его обрадовать.

....И снова перед начальством стал вопрос, кого назначить руководителем. О.Д.Бакланов после удачного пуска первой «Энергии», как ему и было обещано, ушел на самую главную в СССР в военно-промышленном комплексе должность, став секретарем ЦК КПСС по оборонной промышленности. Так что его настойчивость в вопросе поручения мне руководить работами по созданию системы управления «Энергии» себя оправдала. Может поэтому, а может успешные пуски двух ракет «Энергия» произвели на начальство такое впечатление, что министерство и отдел оборонной промышленности ЦК твердо стояли на моей кандидатуре.

Остановка была за «малым», в бумагах, которые по этому поводу представлялись в ЦК должна была быть стандартная фраза «вопрос согласован с местными партийными органами», что всегда было пустой формальностью. Но этого, несмотря на все усилия, прилагаемые министерством, так и не удалось достигнуть. Позиция и харьковского обкома и киевского ЦК была непоколебимой, кто угодно, но не «инвалид» по 5-й графе. Вся эта история тянулась очень долго, но в конце концов Москва не
выдержала и министерство и ЦК КПСС пошло на беспрецедентный шаг, назначив на заседании коллегии 12 апреля 1990г. Айзенберга Якова Ейновича генеральным директором – главным конструктором НПО «Электроприбор».

Это произошло в день космонавтики. Никаких особых деяний в эти годы я не совершил. Я все время пытался убедить своих сотрудников, что пик развития РКТ прошел, и надо искать другие сферы приложения наших сил, если мы просто хотим выжить, не говоря уже о том, что для любых доступных нам новых работ наша численность была чрезмерной, мы могли существовать только на полном государственном обеспечении. Ситуация возможна только в полностью финансируемой государством сфере, так как за деньги от любого гражданского заказчика такая численность представлялась абсолютно нереальной.

....В производственной сфере мы продолжали достаточно рутинную работу по подготовке очередного пуска «Энергии», уже с полностью оснащенным «Бураном». Но главной нашей работой снова стали системы управления межконтинентальных ракет.

Именно в эти годы мы завершили испытания и сдали на вооружение МБР SS-18, самую большую и самую грозную (и доныне) ракету. Уж ее-то с полным основанием (следуя придуманному Голдой Меир термину) можно назвать «оружием Судного дня», так как ее боевое применение грозит гибелью всему человечеству. Судите сами. Ракета со стартовой массой порядка 200 тонн несет 10 боеголовок с водородными бомбами, мощность каждой из которых более чем в 10 раз превышает сброшенные на Хиросиму и Нагасаки.

Система управления ракеты непрерывно находится в рабочем состоянии, так что готовность к пуску исчисляется секундами. Кроме боеголовок, на боевой
платформе находится большое число легких и тяжелых «ложных» целей, а также «станций активных помех». Все это серьезно затрудняет обнаружение радиолокаторами противника собственно боеголовки, так что ему приходится исходить из необходимости уничтожить все элементы боевого оснащения, и даже для одной ракеты счет идет на десятки элементов. Система управления ракеты сделана так, чтобы не «сбиться» при термоядерном облучении даже на относительно небольшом расстоянии от ракеты.

Еще более серьезные меры приняты для защиты системы управления, когда ракета стоит в шахте, так что взрыв бомбы противника даже на небольшом расстоянии, не может помешать пуску. Благодаря тому, что система управления непрерывно включена, возможно часто осуществлять «калибровку» гироскопических приборов, так что точность стрельбы на расстояния до 10000 км исчисляется несколькими сотнями метров, что при тротиловом эквиваленте каждой боеголовки в несколько сотен тысяч тонн, гарантирует поражение даже хорошо защищенных целей.

Распад СССР для меня, как и для большинства остальных, был абсолютной неожиданностью. Из исторических данных неизбежно следует, что все империи распадаются, и я никогда не сомневался вслух (в своей домашней компании), что такая же судьба постигнет и Советский Союз, что ни в коем случае не означает, что я предвидел, когда и каким образом это произойдет. Мы сразу оказались без малейших перспектив на новые работы в ракетнокосмической области

3. АСУ ТП АЭС в СССР разрабатывалась далеко не первой сборной советской науки и промышленности. Первая сборная делала системы управления ракетами, самолетами, кораблями и другой военной техникой. Министерство среднего машиностроения, в котором поначалу создавалась атомная энергетика, возможно, и располагало первоклассными физиками (хотя и в этом есть серьезные сомнения, судя по Чернобылю), хороших специалистов в области сложных электронных систем управления не имело, ввиду их полной невостребованности для основной продукции министерства.

Главная принципиальнейшая ошибка, допущенная еще при создании АСУ ТП, состояла в том, что она позволила неправильным действиям, в конечном счете, одного из работников станции, пусть даже не в стандартной ситуации привести к катастрофе такого масштаба, т.е. АСУ ТП была не «дуракоустойчивой», что совершенно недопустимо для таких систем, и это задача физиков.

В условиях СССР ситуация, при которой головную роль в области АСУ ТП АЭС исполнял полуакадемический институт проблем управления, являлась абсолютно ненормальной, так что ожидать первоклассной техники не приходилось.

4. Даже по нашим скромным тогдашним знаниям мы понимали, что АСУ ТП АЭС, может быть в научном отношении проще системы управления МБР с разделяющимися головными частями, но, безусловно, система очень громоздкая и сложная (насколько именно, мы себе тогда отчета не отдавали), а все фирмы, которые могли бы взять на себя функции головной организации, остались в России
*******
Из книги воспоминаний сотрудников: «Афоризмы от Айзенберга» У Якова Ейновича было прекрасное чувство юмора, он любил слушать и рассказывать анекдоты. Кроме того, стенгазета теоретического отделения «Импульс», выпуск которой Айзенберг активно поддерживал, славилась своим юмором и была предметом пристального внимания всей ценившей юмор общественности предприятия. Эпизод, о котором я хочу рассказать произошел в начальный период создания цифровых систем управления МБР. В этот период наши специалисты создавали новый инструментарий для отладки программ БЦВМ – так называемый исследовательский стенд, который позволял проверить работоспособность штатного ПО БЦВМ в информационной среде, имитирующей реальные полетные условия.

В это время к нам на предприятие постоянно приезжали делегации министерства обороны и исследовательский стенд, как новшество, был одним из часто посещаемых ими мест. Однажды Яков Ейнович привел на стенд такую делегацию, возглавляемую членом ЦК КПСС и генералом с очень большими звездами на погонах. Рассказывая о назначении и возможностях исследовательского стенда, Яков Ейнович сказал военным, что на стенде мы можем воспроизвести условия полета для любого полетного задания, что было чистой правдой и позже получило название «электронных пусков».

Самого главного военного эта информация так поразила, что он спросил: «Это правда?». Яков ответил фразой, которая со временем стала афоризмом: «Это не правда, это на самом деле». Впоследствии я сам на чей-либо вопрос: «Это правда?» с удовольствием отвечал: «Это не правда, это на самом деле». Бек Александр Владимирович

Александр Макаренко: ...Каждый раз, когда он перемещался вверх по служебной лестнице, это было правильно и ни у кого не вызывало сомнений, т.к., если говорить по-простому, он, во – первых, был самым умным, а во – вторых, лучшим организатором. Написал «самым умным» и понял – надо комментировать. В свое время В.К. Копыл коллекционировал крылатые выражения наших руководителей. Одно из них одного из них гласило: «Говори, говори, я все равно не пойму». Так вот, применительно к Я.Е. это выражение можно перефразировать: «Что ни говори, я все равно пойму». Когда приходилось рассказывать ему технические решения или проблемы, он схватывал настолько быстро, что мысль можно было не заканчивать.

Глупый начальник шарахается от умных подчиненных – неблагоприятный фон, Я.Е., наоборот, старался опираться на самых толковых: на любом фоне он был «на коне». В результате собрал коллектив, который вполне обосновано считался мозговым центром фирмы. Думаю, из того, что мы делали, около 75% делалось впервые и в научном и в техническом смысле, а крупных проколов припомнить не могу, и надеюсь не из-за изъянов памяти. Разумеется, это - заслуга всех нас, но «всех нас» собрал и возглавил Я.Е.

Человек исключительно обязательный, человек дела. Не известно ни одного случая, чтобы Яков Ейнович кому-то, что-то пообещал, но не сделал. За своих людей он всегда не боялся выступить, как поручитель и защитник. Меня лично он дважды спасал от увольнения. Первый раз, когда на меня мой одногруппник по АУДу, написал донос в партком, приписав мне насмешку над коммунистическим движением. Было такое движение: «За культуру производства», и я, будучи профоргом лаборатории, не удачно сформулировал отдельные пункты обязательств. А мой товарищ, коммунист, являлся членом производственно- массовой комиссии цехкома по подведению итогов работы.

Он глупо высказался по поводу субботников. Мол, субботники для дебилов, а он лучше умственно поработает на рабочем месте. Коллектив оскорбился за такие слова, пожаловался на него в партком. Была назначена дата заседания парткома по его персональному делу. И для собственного спасения он написал донос на меня, а за его проявленную бдительность, рассмотрение его персонального дела отменили и переключились на меня. Я не был коммунистом и меня исключить не могли, но уволить могли. Яков Ейнович сказал, что он уверен во мне, и что я не мог специально дискредитировать коммунистическое движение.

Аналогичный случай произошел со мной по линии первого отдела. Во все рабочие комнаты тогда можно было заходить согласно списку. За соблюдением
списка следили дежурные по комнатам. Я был дежурным, а что бывший работник первого отдела, разносивший раньше спец. почту, остался работником ведомства и
имел право заходить в любое помещение, я не знал. Я его не пустил, но его посещение совпало с физ. паузой и сотрудники коллектива делали физические упражнения, толкались, смеялись. Он принял смех в свой адрес, мне приписали насмешку над работником почты, то есть, неуважение к людям без образования.

Объяснительные записки, мои устные заявления, что смех к нему не имел отношения, не действовали, пока Яков Ейнович не встал на защиту, сказавши, что в отделении правила касаются в равной мере всех. Меня оставили в покое, а работника первого отдела повысили в должности. Обычно, многие люди, занимая более высокую должность, меняются как небо и земля. Они уже не узнают сослуживцев, своих бывших подчиненных, даже начальников ниже по должности. Даже пиджаки не застегиваются на груди, так ее распирает.

Яков Ейнович не менял свое отношение к людям не зависимо от занимаемой должности. Даже, став Генеральным конструктором, он не поменял своего отношения к сотрудникам, продолжая называть их по именам.

Работа в третьем отделении была им построена по принципу швейцарских часов. Смежники вопросы должны были решать быстро и безконфликтно. Если руководители низших рангов пытаясь спихнуть работу друг другу, не приходили к соглашению, вопрос нельзя было выносить на Якова Ейновича. Он понижал их в должности, а на их место назначал других, не выясняя, кто прав, а кто виноват.

И еще. К Яков Ейновичу нельзя было идти с жалобой, а только за конкретной помощью. Он говорил, что считай, будто ты пришел к темному человеку и скажи, что мне надо сделать, с кем связаться, его фамилия, имя, отчество, и что ему надо решить. Если появлялась тенденция к невыполнению плана, нужно было четко изложить, кто тормозит, и какие вопросы тот человек не решает.

У Якова Ейновича не было зависти к достижениям его подчиненных. Я многие годы был лучшим изобретателем КБ. А в 1985 году и лучшим изобретателем космической отрасли СССР. Министерство общего машиностроения выделило одно место на присвоение звания Заслуженный изобретатель. Во всех организациях и в институтах, как правило, в соавторы по долгу службы, включаются и руководители. Я тоже во многие заявки включал и Яков Ейновича. Но заявки писал не я один. В третьем отделении в то время трудилось до 800 сотрудников с высшим образованием. В отделение проводился набор, в основном, выпускников с красными дипломами, а школы они кончали с медалями. Поэтому среди таких специалистов тяжело было быть всегда на высоте.

Я не исключаю, что у Якова Ейновича было меньше авторских свидетельств, чем у меня, а может и больше. Начальник патентного отдела предложил подать на
звание Заслуженный изобретатель Якова Ейновича. На что он сказал, что претендентом от КБ «Электроприбор» может быть только Саша Макаренко, так
как он этого заслужил больше.

И совсем иную позицию занял мой начальник отдела. Для представления на звание необходимо было подготовить много документов и подписать их в отделе по представлению на звание при обкоме КПСС и еще нужно было ходатайство от министерства. А документы нельзя было посылать по почте, так как они могли исчезнуть. Нужно было кому-то ехать в Москву. Начальник отдела, оценив столько трудностей надо преодолеть, и посчитав, что это звание мне ничего не даст, предложил ничего не делать. Только указание Якова Ейновича вынудило начальника отдела подписать документы.

И еще о нас славянах. Я с семьей жил в семейном общежитии, а в очередь на жилье был поставлен, работая техником. Председатель жилищной комиссии, и ныне здравствующий, тихо, не ставя меня в известность, продвигая себя в очереди, исключил меня из списков. Я через несколько лет обнаружил, что меня нет в
списках, прошел путь от исполкома до профкома пока не выяснил, что меня исключил член цехкома. Я не пошел к Сергееву В. Г., а обратился к Якову Ейновичу.

Председателя жилищной комиссии изгнали из цехкома, мне пришлось стать начальником сектора, чтобы получить квартиру из фонда Генерального конструктора. Сергеев В. Г. таких людей вообще увольнял с работы. В то время начальники отделений не имели права иметь личный автомобиль. На работу их привозили на служебном, а с работы домой они возвращались на общественном транспорте. Яков Ейнович предпочитал добираться домой пешком, сочетая ускоренную ходьбу с медленным бегом.
Всегда, когда он видел идущего сотрудника, останавливал автомобиль и подвозил его до работы.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment