Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

1

Киселёв Павел Александрович. Офицер-строитель. Замполит.Из дневников ч2

10 мая газеты опубликовали предварительные итоги Всесоюзной переписи 1959. Всего населения сейчас 208 826 тыс., т.е. прирост с 1939 года 18, 1 млн человек. Как видно, война унесла не 7 млн человек, принятых официально из сталинских слов, а больше 17 млн человек.

У нас обычно говорят, что ежегодный прирост населения составляет 3–3,5 млн (так сказано в статистическом сообщении). Но ведь после войны прошло 14 лет. За все эти годы население росло на 3 млн ежегодно. Стало быть, за 14 лет должна быть прибыль 42 млн человек. Если мы возьмем согласно сталинских данных, население 1945 г. 190 - 7 = 183 млн человек и прибавим 142, то у нас должно быть 225 млн человек в 1959 г. А по переписи только 209, следовательно 16 млн человек не хватает ещё кроме 7 млн погибших. Видимо, общие жертвы составили 20–23 млн человек, а не 7, как у нас считают. По официальным сообщениям зарубежной печати, потери нашей страны исчисляются в 13–17 млн человек, но и эти данные, видимо, занижены.Collapse )
1

Киселёв Павел Александрович. Офицер-строитель. Замполит.Из дневников ч1

14 августа 1958.. ГК КПСС организовал теоретическую конференцию на тему: «Коммунистическое воспитание трудящихся – одно из условий строительства коммунизма». Конференцию открыл секретарь ГК Докторов. Первый доклад на тему «Что такое общественное сознание и как оно изменяется» сделала зав. парткабинетом Рубцова.Выступившая вторая после Рубцовой сказала, что капитализм осквернил человеческое отношение к труду и нам много придётся поработать, чтобы придать труду то прекрасное значение, каким он был.

Я не согласился с этим и возразил, что капитализм сам вырос в колоссальном труде и по сравнению с другими эпохами он улучшил и усовершенствовал средства производства и значительно облегчил труд. И до капитализма труд был рабским, подневольным, то мне кажется, что не всегда правильно говорят те, кто все недостатки в устройстве нашего общества и все остальные настроения и взгляды людей сваливают на капитализм. У нас всё плохое валят на капитализм – это просто от нежелания людей глубже вникнуть и изучить вопросы.Collapse )
1

Бару Михаил Борисович. Химик, поэт, переводчик, писатель-прозаик. Из мемуаров -2

Источник: synthesizer таг "Мемуары"

Каждый раз, когда мне кажется, что неплохо бы написать мемуары, я вспоминаю, что какое-то время мы занимались тем самым синтезом в растворе, о которым я рассказывал раньше, а потом перешли на тот способ, который придумал Меррифилд. Для твердофазного синтеза нужен был специальный реагент под названием флуоренилметоксикарбонилхлорид, который покупать было дорого, да и ждать его пришлось бы неизвестно сколько. Стали мы его с моим товарищем синтезировать в больших количествах. Для синтеза нужен был фосген, который, как известно, кроме того, что активен во многих реакциях присоединения, еще и боевое отравляющее вещество. Конечно, наша страна его производила, конечно, продавали его цистернами где-то на Урале.

К счастью, у знакомых в одном институте (уже и знакомых тех нет в живых, и институт по-другому называется, и тридцать с лишним лет прошло, но все равно не буду говорить где и у кого) нашелся сорокалитровый баллон с фосгеном, который они по дружбе дали нам попользоваться. И мы стали синтезировать нужный нам реагент. Работали по двенадцать часов в сутки и наработали почти полтора килограмма. Огромное, надо сказать, количество. В ходе синтеза остатки фосгена не вступившие в реакцию я нейтрализовал. Понятное дело, что работал я с фосгеном в противогазе. К пятому или шестому синтезу я осмелел. К десятому обнаглел. Еще с институтских времен я помнил, что в слабых концентрациях фосген пахнет прелым сеном или яблоками. Решил я это проверить собственным носом. Концентрация, думаю, маленькая – реакция прошла хорошо. Сколько его там осталось, этого фосгена. Орган, которым я думал… К счастью, я быстро отшатнулся от горла колбы, но ощущение того, что напильник засунули в легкие, а потом вытащили помню очень хорошо.Collapse )
1

Наум Моисеевич Коржавин. Из книги "В соблазнах кровавой эпохи" -2

...мы сошись со знаменитым партизанским генералом и писателем Петром Петровичем Вершигорой. После войны он опубликовал в «Знамени» свои воспоминания о партизанах «Люди с чистой совестью», о которых в свое время много говорили и писали. Не знаю, читают ли сейчас эту книгу, но уверен, что о ней, даже если теперь ее забыли, вспомнят.

В ней много ценного и важного, хотя она была напечатана при Сталине. Но самое удивительное то, что в ней впервые был упомянут 37-й год, как имя нарицательное. Во время этой вакханалии был арестован будущий партизанский комиссар Руднев, правда, потом справедливость восторжествовала, Руднева выпустили, и создается впечатление, что вакханалия кончилась, что она просто была случайным наваждением, которое схлынуло. Я не буду ссылаться на цензурные и прочие условия тогдашнего времени, ибо убежден, что это не было мимикрией — он на самом деле так думал, когда воевал и когда писал эту книгу.

Конечно, не думал, что выпустили всех невинных — у нас всегда с порядком неблагополучно. (Да только ли он?) И не только потому, что думать иначе, осознавать, что ты живешь в мире, где такое — закон, было невыносимо, но еще и потому, что признание всего этого реальностью противоречило не только всему святому и человечному, но и элементарной человеческой логике. Но так или иначе тридцать седьмой год был выделен и назван как явление отрицательное. Таких прорывов реальности до этого еще не было. Этим и объясняется то, что я сразу отнесся к нему доверительно. Помню, что о начале венгерских событий он узнал от нас. Отреагировал он мгновенно и точно:

— Почему так получается? А потому, что «А» сказали, а «Б» не говорят.
Это то, что мучило всех: разоблачили Сталина, а причин и последствий как будто не только не было, но и быть не могло, не бывает.

В другой раз я у него спросил — Петр Петрович, а бывает у человечества опыт? — Какой, технический? — осведомился он. В сущности, в этом ответе вопросом на вопрос уже был ответ. И когда я сказал, что имею в виду не технический опыт, а вообще — допустим, способность учитывать то, что уже было, заключил категорически:— Нет, не бывает. Все опять повторяют. Как ни в чем не бывало.Collapse )
1

Ядов Николай Владимирович. социолог производственного объединения "Кировский Завод", Ленинград

Из интервью
"...в аспирантуру поступать не пытался. Хотелось пойти работать в Арктический и антарктический научно-исследовательский институт и поехать с очередной советской антарктической экспедицией в Антарктиду. В этом институте я делал диплом, и существовали некоторые договоренности. Но буквально в момент получения диплома закрылся отдел полярной медицины этого института (предполагаемое место работы), и я пошел по распределению на Кировский завод.

... нашим руководителем был Николай Степанович Мирошниченко. Это была социологическая лаборатория, структурно состоявшая из двух бюро – социального планирования и социологических исследований. Социальное планирование – отдельная тема. Я работал в бюро исследований под руководством Татьяны Михайловны Бочкаревой. Тематика лаборатории была для того времени стандартной – исследования текучести кадров и удовлетворенности трудом, рабочим местом, работой в целом. Текучесть рабочих кадров была основным бичом советских заводов. Collapse )
1

Набоков. ПИСАТЕЛИ, ЦЕНЗУРА И ЧИТАТЕЛИ В РОССИИ

Лекция была прочитана на Празднике Искусств в Корнеллском университете 10 апреля 1958 г. (Здесь и далее сноски приводятся по оригиналу. В иных случаях даются пометы: Прим. ред.; Прим. перев.)

В сознании иностранцев «русская литература» как понятие, как отдельное явление обыкновенно сводится к признанию того, что Россия дала миру полдюжины великих прозаиков в середине прошлого и в начале нашего столетия. Русские читатели относятся к ней несколько иначе, причисляя сюда еще некоторых непереводимых поэтов, но все же и мы прежде всего имеем в виду блистательную плеяду авторов 19 в. Иными словами, русская литература существует сравнительно недолго. Вдобавок — она ограничена во времени, поэтому иностранцы склонны рассматривать ее как нечто завершенное, раз и навсегда законченное. Это связано, главным образом, с безликостью типично провинциальной литературы последних четырех десятилетий, возникшей при советском режиме.

Однажды я подсчитал, что лучшее из всего созданного в русской прозе и поэзии с начала прошлого века составляет 23000 страниц обычного набора. Очевидно, что ни французскую, ни английскую литературу невозможно так ужать. И та и другая растянуты во времени и насчитывают несколько сотен великих произведений. Это подводит меня к первому выводу. За вычетом одного средневекового шедевра русская проза удивительно ладно уместилась в круглой амфоре прошлого столетия, а на нынешнее остался лишь кувшинчик для снятых сливок. Одного 19 в. оказалось достаточно, чтобы страна почти без всякой литературной традиции создала литературу, которая по своим художественным достоинствам, по своему мировому влиянию, по всему, кроме объема, сравнялась с английской и французской, хотя эти страны начали производить свои шедевры значительно раньше.

Поразительный всплеск эстетических ценностей в столь молодой цивилизации был бы невозможен, если бы весь духовный рост России в 19 в. не протекал с такой невероятной скоростью, достигнув уровня старой европейской культуры. Я убежден, что литература прошлого века все еще не вошла в круг представлений Запада о русской истории. Вопрос о развитии свободной дореволюционной мысли был полностью искажен изощренной коммунистической пропагандой в 20 — 30-е гг. нашего столетия. Коммунисты присвоили себе честь просвещения России. Но будет справедливым сказать, что во времена Пушкина и Гоголя большая часть русского народа оставалась на морозе за завесой медленно падающего снега перед ярко освещенными окнами аристократической культуры. Это трагическое несоответствие проистекало из-за того, что утонченнейшую европейскую культуру чересчур поспешно привнесли в страну, печально известную бедствиями и страданиями ее бесчисленных пасынков. Впрочем, это уже совсем другая тема.Collapse )
1

Юлия Добровольская. Жизнь спустя. Переводчик и учитель итальянского

В учении у В. Я. Проппа Главным человеком моих университетских лет был преподаватель немецкого языка Владимир Яковлевич Пропп. Мы, зелёные первокурсники, не знали, что перед нами учёный с мировым именем и что возится он с нами вынужденно: автора «Морфологии сказки», великого фольклориста, в 1928 году так проработали за формализм, что он стал парией. Но надо было на что-то жить, содержать семью, и он нашёл себе нишу в преподавании языка. В. Шкловский, тоже хлебнувший горя, не желая рисковать, публично отрёкся от своих провидческих идей и гневался, когда ему напоминали об этом. Пропп же, от природы человек замкнутый, ушёл в себя, умолк, заперся на замок в своём убогом жилище на первом этаже, – квартиру ему дали только под конец жизни, – и упорно продолжал свои исследования, не сдался.

Этот по внешности Дон Кихот в миниатюре с большими печальными карими глазами и эспаньолкой был феноменально талантлив во всём, что делал; много позже обнаружилось, что он незаурядный прозаик, музыкант, искусствовед, фотограф. И столь же талантливо он преподавал.

Главный секрет его педагогического мастерства заключался в том, что он умел разбудить сначала интерес к предмету и, постепенно, – сокрушительную увлечённость, которая делает чудеса. Даже при скудном вначале словаре, одержимый желанием высказаться, чтобы доказать свою правоту, убедить или оспорить довод собеседника, ученик откуда-то из подсознания выуживает нужные слова и, – пусть с ошибками, – но изъясняется!

Непременное условие для этого – исходить из содержания ни в коем случае не банального школьного текста, окружённого гарниром из диалогов на двух языках и дополнительных, всегда познавательных материалов, содержащих сведения об авторе, о стране, конкретные данные для размышлений и споров.

Власти загнали Проппа-учёного в угол; в 1940 обвинили в антимарксизме, в идеализме, в протаскивании религиозных идей; в конце войны, в 1944, когда университет вернули из эвакуации, его как немца, хоть и обрусевшего (отец был из немцев Поволжья) лишили паспорта – не пустили в Ленинград, и только заступничество ректора А. А. Вознесенского спасло его от ареста.

Пропповские идеи так вошли в мою плоть и кровь, что когда мне пришлось в Италии менять профессию, преподавать русский язык и сочинять «Русский язык для итальянцев», учебник получился зеркальным отражением «Практического курса итальянского языка», только содержательнее: писала я его уже на свободе, без оглядки на цензора.Collapse )
1

Политические ситуации конца XX—начала XXI вв. и исторические оценки причин гибели царизма (1)

Рафаил Шоломович Ганелин - видный отечественный историк, член-корреспондент Российской академии наук.
"В России двадцатого века. Статьи разных лет"

"В советской исторической науке изучению предпосылок и причин революционных событий 1917 г. уделялось большое внимание. Итоги этой работы рассмотрены в историографических исследованиях перестроечных лет и постперестроечного периода. К этим исследованиям, среди которых надо отметить посвященные развернувшейся
в 1970-х годах дискуссии о предпосылках революции, принадлежащие В. В. Поликарпову, читатель может быть с полным основанием отослан.

За кулисами «последней дискуссии советских историков», как назвал ее этот автор, крылось некоторое несовпадение взглядов на ключевой сюжет российской истории, существовавшее в двух отделах аппарата ЦК КПСС. Отдел науки во главе с его заведующим С. П. Трапезниковым твердо стоял на почве теории формаций, которая с математической детерминированностью предусматривала безусловность существования капитализма в России, как и повсюду, и неизбежность смены его социализмом.

А в Международном отделе по понятным причинам не могли провозглашать это перед представителями зарубежных коммунистических и рабочих партий и потому благосклонно отнеслись к теории многоукладности в российской дореволюционной экономике , которую, пользуясь определением, данным Лениным послереволюционной экономической действительности, выдвинули К. Н. Тарновский и другие «новопрочтенцы» (так называли исследователей предпосылок революционного процесса в России, которые в своем свободном отношении к Ленину «докатились», по выражению их критиков, до утверждения об утрате пролетариатом гегемонии после Февральской революции, принадлежавшего П. В. Волобуеву). Collapse )
1

Полетика Николай Павлович. Часть 3

«”Товарищ Полетика будет нашим собственным корреспондентом из столиц Европы и США. Он будет писать корреспонденции, сидя в этой комнате с вами. Давайте ему все газеты и все журналы всех партий и направлений. Давайте ему темы, и сам он пусть выбирает темы”… Так началась моя первая фантастически неправдоподобная, сказочная авантюра в роли “собственного корреспондента” “Ленинградской правды” из Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Рима, Вашингтона и других столиц мира. В этом озорном амплуа я проработал почти пять лет»

Читая более 100 иностранных газет и журналов, кроме «белогвардейских,» я, можно сказать, имел в эти годы (1923-1928) настоящую монополию на газетно-журнальную информацию, был самым информированным человеком в Ленинграде по вопросам международной политики и зарубежной жизни. Я не мог писать обо всем, что происходило за границей – многое не пропускала цензура, но я читал и знал все, что печаталось в сотне иностранных журналов и газет. Вряд ли кто-нибудь в Ленинграде мог читать зарубежную прессу в больших размерах.

Писать статьи я научился довольно быстро. Я излагал действительно происходившие события, ничего не прибавляя, ничего не убавляя (кроме ругани по адресу советской власти), но излагал факты без «жестоких выражений» типа «акулы капитализма», «бешеные собаки империализма» и прочих словечек. Многие мои статьи и по содержанию и по тону вполне годились для публикации в буржуазных иностранных газетах, при освещении событий я пользовался слегка насмешливым, ироническим тоном человека, смотрящего на эти события издали, со стороны, и притом как бы приподнимаясь над ними.

Я старался писать без словесных красот, но так, чтобы сразу схватить читателя за шиворот и тянуть его по строчкам моей статьи настолько стремительно, чтобы он мог опомниться лишь на ее середине. Я избегал писать об «уклонах» в зарубежных компартиях (об этом писали «высокие» партийцы), о разногласиях и борьбе в среде зарубежных социалистических партий, о вопросах высокой международной политики, по которым у руководителей советской страны не было единого мнения.Collapse )